В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
и самих томатов в глаза не видели, лет через триста «чертовы яблоки» начнут выращивать в горшочках на подоконниках, чисто для красоты. А есть начнут еще позже, бедняги.
Еще в конце восемнадцатого века Джорджа Вашингтона на полном серьезе пытались отравить спелыми красными помидорами. Как ни странно прозвучало для заговорщиков, будущий гарант конституции выжил. Вдобавок, явно насмехаясь над поваромотравителем, надежда американской демократии настойчиво требовала добавки. Недаром глухо поговаривали, что он состоит в масонских рядах: тем ведомы секреты всех ядов и тайные противоядия, а может быть, просто сказалась врожденная устойчивость к томатам. Я с трудом сглатываю, так захотелось тяжелого сочного томата. Дело в том, что с раннего детства я проникся страстью к этому овощу. Помню, даже маму называл своей любимой помидоркой.
– Приступим, помолясь, – плотоядно облизывается Гектор.
Я согласно киваю, в руках у нас хищно поблескивают ножи, глаза горят, слюни – как у сенбернара, то есть стекают на грудь. Мгновенье – и мы кидаемся в атаку. Когда через какихто полчаса мы бессильно отваливаемся на спинки стульев, сомнений не остается: победа за нами. Стол выглядит сиротливо, пустая посуда, жалкая горка костей да пара крошек – вот все, что осталось. Два кувшина изпод вина лежат на боку, но пьяным я себя не ощущаю. Вино довольно слабое, это вам не медицинский спирт. К тому же, если хорошенько подумать, а что еще здесь пить взрослому мужчине?
Кофе нет, чай не распространен, сидром, что ли, запивать? Надоело, он сладкий, и вообще. Вот кваску бы я хлебнул от души, но боюсь, что пенный напиток здесь появится лет через четыреста, вместе с казаками.
На четвертом месяце пути, когда появились первые признаки приближающейся зимы, мы подъезжаем к замку ЛаКотонель. Возведенный на верхушке холма, замок выглядит… грозно. Вид его словно говорит: тут не пройдешь. Пока я восхищенно мерю взглядом высоченные стены и гордо возносящиеся башни, Гектор рассеянно замечает:
– Остался от тамплиеров. Сто лет назад воины Филиппа Красивого ухитрились взять храмовников так неожиданно, что из трех тысяч замков по всей Франции только дватри успели захлопнуть ворота перед королевскими войсками.
– Чтото слышал, – признаюсь я, – вроде бы тамплиеры готовили государственный переворот, целовали в грязный зад самого дьявола, а еще у них была чертова куча денег.
– Вотвот, – назидательно кивает Гектор, – именно, что была! Все золото и серебро храмовники ухитрились вывезти за день до начала арестов. Даже под жестокими пытками гроссмейстер ордена Яков Молэ, а с ним и прочие тамплиеры не открыли тайну пропавших сокровищ. Учись, как надо себя вести настоящему рыцарю!
Я послушно киваю: время от времени Гектор пытается привить мне ценности, принятые в рыцарском мире. Увы, век рыцарства на исходе. Бурное развитие городов и огнестрельное оружие в ближайшие пятьдесят – семьдесят лет уничтожат бронированных конных воинов как класс. Они останутся жить только в книгах и красивых легендах. Вот интересно, хоть в чемто люди здесь более простодушны, чем мы, или же рыцарь попросту лукавит? Бросаю быстрый взгляд на суровое, словно высеченное из камня лицо. Твердые губы крепко сжаты, глаза сощурены, непривычно хмурый лоб собрался в такие складки, что утюгом не разгладишь. Похоже, Гектора чтото беспокоит.
А вот на мой взгляд, все в той давней истории кристально ясно. И в двадцать первом веке, да и в четырнадцатом, когда приключилась та история с тамплиерами, всем управляют люди, заведующие деньгами. В умных толстых книжках, написанных скучно и обстоятельно, указывается: именно тамплиеры придумали банки и векселя, ввели понятие «личный счет клиента», «опутали сетью денежнотоварных отношений» всю Европу.
Или же все гораздо проще, и это банкиры придумали тамплиеров? Для защиты и в качестве вызывающе яркого фасада, как этакого своеобразного вицепредседателя Фукса? История, конечно, давняя, теперь концов не найдешь. Архивы наверняка подчищены, да и попробуй попросись в те хранилища. Только заикнись, тут же полоснут бритвой по горлу, и ага: пишите письма, шлите телеграммы! Но для начала, конечно, попытают, не без того: признавайся, гад, от кого узнал, что есть такие архивы, а в них документы грудами. Кто послал тебя?
А ведь есть, не может не быть таких архивов, где хранится подлинная история мира. Вот только не попасть, даже одним глазком не заглянуть; многие пытались, да только где они сейчас? Тото и оно, что нигде, сгинули, исчезли, растворились безвозвратно. В одной России за год сто тысяч человек бесследно пропадает, по всему миру счет на миллионы идет. Кто будет искать скромных тружеников науки среди той
