В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
героизм и численное превосходство. Это регулярная армия, четко организованное взаимодействие пехоты, конницы и лучников на поле боя и, наконец, чуть ли не самое главное – стрелки из длинного английского лука.
Вот уже добрую сотню лет намного меньшее английское войско раз за разом разбивает французов с помощью лучников. Несколько тысяч опытных стрелков, со всех сторон защищенных пехотой и конницей, непобедимы. Каждый выпускает в воздух дюжину стрел в минуту, поеживаясь, очевидцы утверждают, что со стороны это выглядит как густой снегопад из стрел.
Этому оружию массового поражения французам противопоставить нечего. Если раньше крепко верили в мастерство хваленых генуэзских арбалетчиков, то ныне ясно даже детям, что те надежды не оправдались. Нет ни времени, ни денег готовить собственных Робин Гудов. Отсутствуют традиции, нет необходимого количества учителей. На мой взгляд, выход только один: развивать полевую артиллерию. Посмотрим, что запоют хваленые английские лучники под залпами картечи. И разумеется, как можно быстрее надо вводить в армии ручное огнестрельное оружие.
Ближе всего к этому понятию кулеврины. Это настолько неудобные в обращении двухпудовые дуры с длинным двухметровым стволом, что в одиночку с ними смог бы управиться лишь Конанварвар. А потому устройство обслуживают сразу двое стрелков, причем первый, пыхтя от натуги, ставит кулеврину на специальную подставку вроде треноги и разворачивает дулом к цели, а второй тем временем подносит горящий фитиль к отверстию сбоку, чтобы запалить порох.
Затем железную трубу аккуратно снимают с подставки, тщательно прочищают дуло от нагара, насыпают свежий порох, засовывают пулю, утрамбовывают все пыжом и начинают высматривать новую цель, поскольку старая уже черт знает куда делась. Какая уж тут скорострельность или прицельность! Основной эффект от подобных выстрелов – психологический: грохот, пламя и дым наводят оторопь на самых бесстрашных. И люди, и лошади здорово пугаются подобных «снайперов», а если берут в плен, то безжалостно рубят стрелкам руки, выкалывают глаза, вымещая пережитой ужас.
Пушки палят каменными и железными ядрами, которые наносят основной урон пехоте и кавалерии, мячиком отскакивая от земли. Но в качестве полевой артиллерии пушки почти не используют, вот лупить по крепостным стенам, башням и воротам при осаде – другое дело.
Вдобавок пушки принято размещать на деревянных колодах, где наклон ствола изменить физически невозможно. А самое главное, в Европе бушует детская болезнь роста. Здесь модно обладать суперпушками, массивными и с огромными жерлами. Свободные итальянские и германские города кичатся друг перед другом бомбардами весом аж по пятнадцати тонн. Помнится, немцы в последнюю войну все бредили чудооружием: пушкой с дулом в тридцать метров. Все это – мертворожденные монстры.
Для перевозки каждого «чудоорудия» требуется по десять телег и шестьдесят лошадей, не считая полусотни человек обслуживающего персонала, какая уж тут маневренность и проходимость. А переправка через частые во Франции реки – ведь не каждый мост или паром сдюжит подобный вес? Вдобавок такие монстры славятся низкой скорострельностью и отвратительной меткостью. Но зато у них чудовищный рев! Громадное жерло! Огромные ядра, с небывалой силой крушащие неприступные бастионы!
Словом, каждый король считает, что чем больше у него пушка, тем сильнее армия. Лично я переубеждать государя не возьмусь, а то еще примут за засланного британского казачка, выпишут бесплатную путевку в Бастилию. Ах, она в руках англичан? Ну, куда посадить, найдут всегда. А потому, повторюсь, убеждать должен опытный авторитетный мастер, такой как Жан Бюро. Именно это я и пытался объяснить ему в прошлый раз. Но сегодня я настроен гораздо серьезнее.
– У тебя есть чистая бумага? – деловито спрашиваю после того, как мы поздоровались и обменялись новостями.
Тот молча кивает брату, Марк освобождает место на столе, приносит чернильницу с пером, десяток листов бумаги.
– Все, что нарисую, должно остаться в тайне, – предупреждаю я. – Отныне считайте себя принятыми в тайный орден «Девяти неизвестных». Я долго присматривался к вам, наконец решил принять в послушники!
– А что это за орден такой? – удивляется Жан. – Мы и не слышали.
– Если бы слышали, не был бы тайным, – отрезаю я. – И не забудьте поклясться на кресте, что никогда и никому не расскажете, от кого получили скрытые знания!
Те быстро переглядываются, послушно кивают, мгновенно приняв одно и то же решение. Глаза у братьев пылают ярким пламенем, оба чуть не подпрыгивают на месте, снедаемые неистовым любопытством. И Европа, и Восток пронизаны
