Орк-лекарь

князь вздрогнул и повторил приказ:
— Стоять!
Место, где очутились, казалось ничем не примечательным. Невысокий поросший травой холм — один склон пологий, второй обрывается в неглубокую промоину. Никаких примет, поблизости нет даже белых валунов, придававших выжженной степи хоть какое-то разнообразие. Только сухая, как порох, трава да потрескавшаяся глина на дне овражка рядом с холмом. Орки свято верили — старуха знает, что делает. Ей помогли спуститься на землю, сняли с кабана хворост и сложили там, где указала орчиха.
Постепенно до меня начал доходить смысл происходящего. Ведунья готовилась к обряду. Парни суетились, таскали дрова, складывали костры вокруг вершины холма, а она сидела, сосредоточенно уставившись в одну точку.
Уже почти совсем стемнело, когда старуха тяжело поднялась и взошла на холм. Я не понял, откуда у нее в руке появился факел, но пять огней вокруг плоской вершины вспыхнули почти мгновенно. Пять костров морской звездой растеклись вокруг темной фигуры. Ведунья, не садясь, замерла на вершине.
И тогда пришел звук. Нет, это было нельзя назвать пением. Это был низкий, вибрирующий звук, словно дрожала под легкими касаниями пальцев басовая струна, словно искусный барабанщик ласкал палочками самый большой из барабанов.
Звук то стихал, сворачиваясь до едва слышного шепота, то разрастался, заполняя собой всю округу. Тогда он грохотал, словно горные обвалы. И снова стихал, истончаясь и прячась в ватном тумане, накрывшем степь…
А старуха уже не стояла столбом, она раскачивалась в такт, она кружила между кострами, и черные тени метались по склону, словно вспугнутые стервятники, обожравшиеся падалью настолько, что не способны уже взлететь…
Тревожный, тягучий, выворачивающий душу звук, мельтешение теней, огненные всплески на юбках танцовщицы…
И вдруг мне показалось, что источник звука — не один, что вибрирует, колышется, дрожит сама земля…
И тогда в беззвездном небе вспыхнуло одновременно с десяток молний. Они заполыхали, ветвясь и извиваясь, как огненные змеи, и вонзились в землю.
А старуха металась между огнями, крича что-то неразборчивое, визжала и плакала, тряслась, как припадочная, словно все эти молнии прошли сквозь нее.
И сразу же раздался грохот.
Поднялся ветер, раздувший огни, вспыхнула сухая трава, огненным кольцом окружая мечущуюся в отблесках пламени фигуру, огонь ручьями потек вниз по склону, рассыпая искры и оставляя за собой мертвую черноту…
Старуха плясала и сипела, земля билась в конвульсиях, огненный вал подбирался к нам. Орки смотрели с ужасом, я радовался, что нервного кабана заранее увели подальше от холма, потому что неизвестно, что мог с перепугу натворить зверь…
И тогда с неба упала вода. Нет, это был не дождь, это был настоящий водопад. Это была плотная стена, словно кто-то поднял море и опрокинул его над степью.
И разом кончилось все — старуха замолчала, рухнув грудой грязных тряпок на вершине, огонь зашипел и погас, даже костры не продержались дольше нескольких секунд. Орки упали ничком, прижались к промокшей траве, погрузили в нее скрюченные пальцы и шептали — каждый что-то свое. Я тоже не удержался: земля манила, словно женщина — такая любимая и желанная, такая нежная и добрая. Прижатыми к ней ладонями и лицом я чувствовал эту нежность, это мягкое, обволакивающее тепло, эту свежесть набухающих семян и жадно пьющих воду корней.
— Матушка-Земля, — прошептал я бессмысленно, как ребенок. — Матушка!
«И чего на этот раз надо, лекарь? — раздалось у меня в голове. — Ты-то о чем просишь, бродяга?»
— Да ни о чем особенном…
И я вдруг подумал о Жужуке и о старой Апа-Шер, которая заплатила за что-то счастьем дочери.
— Сними проклятие с дочери знахарки, — отчаянно попросил я. — Она уже довольно помучилась!
Земля расхохоталась — этот басовитый, низкий и глубокий и одновременно абсолютно женский хохот я узнал бы из тысяч:
— Это уж как-нибудь сам. Кто у нас лекарь? Кто бывает там, куда не добраться ни одному из моих детей?
— Сам… вечно сам…
Я казался себе маленьким ребенком, которого бросили родители. Но это ощущение прошло, и в памяти всплыли картины — синее небо, берег реки, кусок какого-то пляжа, незнакомые взрослые, поджаривающие на солнышке белые тела, кучки парней с пивом и шашлыками, какие-то совсем взрослые девушки, с визгом играющие в мяч… Я вдруг понимаю, как огромен и интересен мир…
Кажется, тогда меня в первый раз потеряли родители. Они бегали и искали, они волновались, а я с упоением то ли исследовал речных улиток, то ли пытался поймать синих стрекоз, качающихся на растущих из воды травинках…
А потом наступило