Осенняя рапсодия

смог ответить вразумительно на этот вопрос, я был бы ему очень благодарен… Я часто за тобой вот так хожу. И не делай скорбного лица, пожалуйста! Не надо. Лучше расскажи, как живешь.
– Да живу… – грустно улыбнувшись, вздернула плечи Марина. – Вот, до осени дожила. Потом будет зима. Потом весна. И так далее. Жизнь, в общем. А ты как живешь?
– Да никак. Вот, хожу иногда за тобой. Смотрю издали.
– Хм… А ты знаешь, между прочим, это нечестно! Подсматривать за человеком издали – это нечестно!
– Почему?
– А откуда я знаю, как в этот момент выгляжу? Может, у меня лицо злое? Или вот как сейчас – тащу тяжеленный пакет, ногу подвернула… Кто я со стороны? Хромая тетка с котомками?
– Ну да. Хромая. С котомками. Если тебе так нравится, можешь себя и теткой назвать. Какая разница? Главное, я тебя вижу. Мне достаточно.
– Илья… Ну что ты говоришь… – протянула она с досадой, сознавая, что досада эта звучит радостной и где-то чересчур лицемерной кокетливостью. – Прекрати, пожалуйста. Зачем тебе все это нужно? Глупо, ей-богу.
– Марин… Ну признайся – ведь ты рада меня видеть, правда? Если честно – рада?
Она остановилась как вкопанная, заморгала, будто уличили ее сейчас в большой лжи. Надо бы рассердиться на такое наглое заявление, да сил не было. Наверное, следует как-то по-другому выходить из положения. Более элегантно, что ли.
– Конечно рада, Илья… Отчего же мне огорчаться? Я рада, конечно же рада…
Ей даже удалось улыбку на лице устроить соответствующую. Теплую, снисходительную, материнскую. И взглянуть так же, как добрые матушки глядят на неожиданно появившихся на пороге сыновей. С искренней и открытой теплотою.
– Ну-ну. Ладно, будем считать, что ты женскую вежливость уже продемонстрировала. Ты же понимаешь, Марин, о чем я спрашиваю!
– Нет, Илья. Не понимаю и понимать не хочу. И вообще, давай не будем затевать этих разговоров. К чему?
– К тому. Я же вижу, с каким ты лицом ходишь…
– И с каким?
– С покаянным, вот с каким! И глаза у тебя грустные, будто и впрямь виновата в чем. Ты, Марин, слишком легко поддалась искушению – вернуть свою благополучную жизнь… А теперь тебе плохо. Ведь правда – плохо? Искушение – вообще вещь опасная. Тем более если за него любовью платят.
– Какой любовью?
– Нашей. Моей и твоей.
– Ну знаешь… С чего ты взял, что я тебя любила? Тоже мне напридумывал… – возмущенно вскинулась она и даже всплеснула руками для пущей убедительности, и языком цокнула, и покачала головой, сама в этот момент веря в искренность сказанного. – Да не любила я тебя совсем! Честно признаюсь, не любила. Ты уж прости меня, но я тебя просто использовала… Анальгином, понимаешь?
– Кем?
– Не кем, а чем. Анальгином. Это таблетка такая. Чтобы боли не ощущать.
– И что? Получилось?
– Ну да. Получилось, конечно. Ты меня очень отвлек тогда, в тот момент, самый по-женски страдательный. Ну что, сволочь я, да?
– Нет. Никакая ты не сволочь. Ты врушка. Самая обыкновенная нахальная врушка…
От этих слов, от ласковости голоса, от снисходительной, но совсем не обидной интонации она опешила, уставилась ему в лицо удивленно. Ничего себе, как он с ней разговаривает… Врушка, главное! Да еще и нахальная! Большим дядькой себя вообразил, что ли? И она тоже хороша – выползла наружу с «роковым» признанием в коварном женском сволочизме. Идиотка. Теперь изгаляйся, трепещи возмущенно крылышками над этой его «нахальной врушкой».
– Что-о-о? Как ты меня назвал? Да что ты себе…
– Ладно, Марин. Не напрягайся оскорблением. Это ж не я придумал себе сказку про анальгин… Это ты ее придумала, приукрасила подробностями так, что сама в нее и поверила. Теперь вот за правду держишь.
– Но это и есть правда!
– Нет, Марин. Нет…
Она вдруг поймала себя на мысли, что не знает, как выбраться из дурацкого, абсолютно дурацкого разговора. Если со стороны посмотреть, совсем он несерьезный, девчачий какой-то. Кто как обзывается, тот так и называется? Так, что ли? И ведет она себя тоже как малолетка – оскорбляется, ресницами хлопает. Но так приятно плюхнуться в этот разговор, и согреться в нем, и пооскорбляться, и ресницами похлопать… И еще – пусть Илья говорит. Пусть, пусть говорит! А она будет идти рядом, смотреть ему в лицо, любоваться толстыми ресницами, яркими глазами, забытыми жестами. Вот, например, как он рукой взмахивает, когда фразу заканчивает. Ладонь расслаблена, длинные крепкие пальцы в последний момент будто пробуют получившуюся фразу на ощупь. А сейчас он повернет голову, посмотрит на нее вопрошающе. И чуть поднимет левую бровь. Точно. Повернул, посмотрел, поднял. Господи, какой парень красивый! А может, и не красивый.