Осколки.

времени провожу на свежем воздухе, и… Кстати, загадка: почему Виг успел загореть, а я еще бледный, как парус в лунную ночь? Должно быть, ре-амитер все же позволяет себе прогулки. И ему не надо день напролет торчать на солнце, пряча глаза в тени широкополой шляпы… Ох, доберусь я до твоих тайн, дружище! Все разнюхаю. Когда потеряю последние стыд и совесть, не раньше. Потому что шпионить за другом — один из самых опасных грехов. От него и до предательства недалече.
— Остынь!
Виг слегка вжимается в спинку кресла. Испугался? Зря: я никогда не причиню другу зла. Разве что, фонарь под глаз поставлю, но за дело! Нечего лезть в мою личную жизнь. Тем более что я и сам никак не могу в нее попасть.
— Пожалуйста, оставим эту тему! — Взмаливаюсь. От всей души.
— Как хочешь… Тогда вернемся к служебным обязанностям. Что же заставило тебя сползти с кровати и почтить своим присутствием торговые ряды?
— Рыба.
— Рыба? — Густые брови приподнялись, но тут же вернулись на место. — Логично. Какая?
— Камбрия.
— Камбрия? — Виг корчит презрительную мину. — С каких пор ты отдаешь предпочтение этой вонючке?
— Не я. Микис.
— Твой знакомый?
Он же видел черную скотину, мешающую мне спать, и неоднократно, зачем же переспрашивает, да еще с таким искренним интересом? Наверное, забыл. Если вообще слышал кличку моего домашнего кошмара. Зато я уверен: Лелия, возившаяся с животным несколько часов напролет, прекрасно помнит, как звали ее партнера по играм.
— Кот моей хозяйки.
— А-а-а-а-а! — Удовлетворения услышанным ре-амитеру хватает ненадолго, и серые глаза удивленно вспыхивают: — Ты пошел на рынок за рыбой для кота?!
— Ну да.
— Ох… Теперь понятно, почему дознаватель не мог от тебя ничего добиться.
— Почему это, понятно?
— Ужасный Рэйден Ра-Гро, который никого не любит, трогательно заботится о домашнем питомце! Ну и новость! Будет, что рассказать на следующем балу.
— Ты этого не сделаешь.
— Сделаю.
— Не сделаешь!
— Сделаю!
— А я говорю…
Резкий хлопок ладонями по столу.
— Ладно, подурачились, и будет.
— Никому не скажешь? — Жалобно заглядываю в сталь серых глаз.
— Никому.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Правда-правда?
— Рэй! Тебе не двенадцать лет, в самом деле! Может, еще мизинцы скрестим? Для пущей верности?
— Было бы неплохо, — мечтательно почесываю шею.
— Не дождешься! Все, шутки в сторону. Когда ты почувствовал хэса?
— Когда добрался до рыбки-вонючки.
— Расстояние?
Вспоминаю исходную диспозицию.
— Фута три.
— А говоришь, не напивался! — Укоризненно замечает Виг, и я пожимаю плечами. Нет, не виновато: всего лишь соглашаюсь с фактом, которым меня ткнули в нос. Тот самый нос, которым и работаю.
А допрос продолжается:
— Что смог различить?
— Неуверенность. Напряженность. Страх. Пожалуй, страха было больше всего.
Не грешу против истины, но и всей правды не говорю. Да, тоненькая девчушка, которую грубо вывернули из корзины на каменные плиты солдаты Городской стражи, была напугана. Почти смертельно. Но на мгновение пустив в себя чужие чувства, я ощутил то, что было гораздо хуже страха. Отчаяние. Полное и беспросветное.
Когда человек боится чего-либо, это заставляет его действовать, так или иначе. Прятаться. Бежать. Сражаться, в конце концов. Но когда приходит отчаяние… Не того рода, что бросает людей на поле боя в последнюю атаку, нет. Отчаяние осознания бесполезности действий. Каких бы то ни было. Отчаяние, холод которого заставляет все мышцы цепенеть, и ты можешь лишь обреченно взирать на происходящее, ожидая, пока коса смерти доберется до твоей шеи… Девчушка была больна именно таким отчаянием. А младенец на ее руках не испытывал иных чувств и не знал других мыслей, кроме голода, о чем громогласно заявлял всю дорогу до Поста Стражи.
Все же, незачем Вигу знать ВСЕ мои впечатления. Делу не поможет, а выворачиваться наизнанку еще раз не хочется. Даже на бумаге, в скупых словах протокола задержания.
— А другое?
Вопрос был задан тем самым тоном, который только подчеркивает важность: нарочито безразличным.
Я подумал и сказал:
— Нет.
— Уверен?
— Ну-у-у-у-у…
Виг взял со стола бронзовый колокольчик и позвонил. Меньше, чем через четверть минуты, в кабинет вошли двое солдат, сопровождающие виновницу переполоха, оторвавшего ре-амитера от постели больной дочери.
Хрупкая, это верно. Но не такая уж маленькая, как сначала показалось: макушкой достанет до моего подбородка. Белобрысенькая. Кожа — бледная до желтизны, и вены на кистях рук, вцепившихся в кулек с младенцем, кажутся зелеными.