Осколки.

потемневшем от времени. Красивые, но зловещие, хоть в рисунке оправы используются цветочные мотивы. Женские серьги. А вот чьей руке принадлежат строчки букв с причудливыми завитками?
Я сдвинул украшения в сторону и взял в руки письмо из прошлого.
«Рэйден, любезный друг мой!»
Оно адресовано мне? Невозможно. Должно быть, имелся в виду мой предок, тоже Рэйден, первый из… Но тогда этому письму около четырех сотен лет. А тушь почти не выцвела. Умели же делать, предки…
«Как прискорбно сознавать, что заботы государственные отнимают все больше и больше твоего времени! Я вознамерился было просить тебя о встрече, но, узнав, сколь многие дела требуют твоего участия, устыдился собственной дерзости и потому доверяю перу то, о чем хотел и должен был известить тебя лично… Я влюблен, друг мой. Влюблен не впервые, но сие чувство только теперь стало для меня неизмеримо дорогим. Она — чудо! Первое из чудес подлунного мира. И соблаговолила ответить на мое предложение согласием… Я счастлив, друг мой, и хочу разделить свое счастье со вторым самым близким мне человеком — с тобой. Моя возлюбленная… Нет, не буду тратить время и тушь понапрасну: лучше взгляни сам, как хороша моя любовь. Пусть мои пальцы не так ловки, как в юности, заверяю тебя: сходство несомненное! И помни, без твоего присутствия свадьба, назначенная на седьмой день месяца Расцвета, не принесет мне того счастья, которого я желаю…»
Без подписи. Впрочем, тот Рэйден наверняка знал, от кого получил послание. Что же дальше? О. Неизвестный мне обитатель прошлого напрасно ругал свои пальцы: нарисовано талантливо. Очень талантливо, насколько я могу утверждать согласно своим познаниям в живописи. Скупые, но точные зарисовки. И правда, она была хороша.
Длинная шея. Чуть удлиненная форма черепа, но без неприятных искажений черт лица. Нос маленький, короткий и совершенно прямой. Подбородок треугольный и безвольно ушедший назад, но почему-то придающий по-детски невинному лицу странный, загадочно-пугающий вид. Ключичные кости изящно изогнуты. На пояснице россыпь родинок, похожая на фрагмент тонкого пояска… Эй, ну ничего себе! Насколько же ты был близким другом этому художнику, дорогой прадед, если получал столь пикантные изображения? Хм… Фигурка миленькая, но излишне сухая. Мальчишеская. Впрочем, Наис тоже не может похвастать женственными формами, но это не мешает мне ее любить, так зачем осуждать вкусы другого? Тем более, этот «другой» давным-давно почил в мире.
Я свернул листы пергамента и убрал обратно в шкатулку. Олден недовольно поджал губу: рассчитывал, стервец, что позволю ему ознакомиться с личной перепиской моего предка? Нет уж.
Если мои выводы верны, то на сгоревшей картине скорее всего была изображена упомянутая дама. Безымянная. Ххаг подери! Как предки обожали таинственность! Правда, если они и без того знали друг друга наизусть, зачем лишний раз всуе поминать дорогие сердцу имена?
Заставив Олли помочь Сеппину изложить на бумаге требования к материалам, необходимым для восстановления внутреннего убранства Старого флигеля, я спустился вниз, в альков, к тому месту, где ранее висел портрет, а теперь виднелась закопченная дверца тайника.
Зачем он был устроен? Почему именно здесь? С какой целью его скрывала картина? Она должна была напоминать? Но о чем? Возможно, тот Рэйден просто желал время от времени вспоминать о счастье и любви своего близкого друга, и только потому любовался хорошеньким женским личиком. Да, вполне возможно. Но кому понадобилось уничтожать сие свидетельство давних страстей? Я бы не удивился, если бы поджог был делом рук моих дурок, но они не замешаны в преступлении. Хотя бы потому, что не смогли бы достать ни фляжки с маслом «хиши», ни осуществить высушивание дубовых панелей в коридоре. Кто же…
— Она все-таки добилась своего, — прошамкал старушечий голос рядом со мной.
Привидение, будь она неладна! Вечно ухитряется подкрасться в своих войлочных тапочках под самое ухо, а потом изрекает нечто многозначительное, но совершенно непонятное, и неизвестно, что хуже: подпрыгнуть от неожиданности, просто услышав ее слова, или застыть столбом, пытаясь понять, что именно она хотела сказать.
Низенькая, иссохшая от времени, она некогда считалась одной из первых красавиц Антреи, но об этом я сужу по рассказам отца, который и то сумел застать ее уже в период увядания. Сколько лет жила на свете daneke Ритис, не знал никто, кроме нее самой, но добиться внятного ответа от старушки было так же непосильно, как и заставить ее следовать правилам, принятым в Приюте.
Наверное, следовало было быть построже с дамой, обожающей прятаться во всех темных закоулках, кашлять по ночам в коридоре и заводить