Осколки.

так, как никогда раньше. Потому что поняли, какова свобода на самом деле.
Антреа, Медный квартал,
пятый час ночной вахты
Всю дорогу до дома купца по имени Сойнер, который либо осознанно, либо случайно принял участие в событиях, поставивших под угрозу безопасность всего города и каждого из его жителей в отдельности, я старался избавиться от вредных размышлений. Можно сказать, гнал их взашей, но они возвращались снова и снова, нагло тычась лобастыми мордами мне под коленки, норовя сбить с ног в лучших традициях Микиса.
Хонк оказался обладателем не только недюжинного ума (который раньше трудно было в нем предположить ввиду крайней молчаливости и вечного равнодушия), но и строгих понятий о долгах и платежах по ним. А еще выяснилось, что мой телохранитель такой же живой человек, как и я, потому что способен бояться, и не каких-то непонятных вещей вроде смерти, которую боятся все подряд, а простой и почти осязаемой опасности потерять свободу. Надо же… А я-то считал, что мои охранники тяготятся службой! Обманщики. Да они, получается, держатся за нее руками и ногами, потому что, служа мне, могут не волноваться о том, что останутся сами собой. Впору возгордиться и надуть щеки… Так и поступлю, но попозже. После беседы, обещающей стать интересной.
Пятна факелов начинали тонуть в мутной пелене сгущающегося тумана. Вот так всегда: изумрудная гладь за день хорошенько нагревается и насыщает воздух водой, а ночи пока еще по-весеннему свежи, и вся влага, воспарившая к небу, возвращается обратно, в морские просторы. Разумеется, если только прохлада не застала ее висящей над сушей.
Дом, утративший в объятиях тумана все свое очарование и мигом постаревший и обрюзгший, на этот раз был неприветлив и застегнут на все пуговицы. То бишь, ставни и на первом, и на втором этаже оказались закрытыми. Что-то в этом роде ожидалось… Но это не преграда, а так, досадная задержка, не более. Прорвемся.
Признаться, наглухо закрытые окна меня порадовали: будь они распахнуты, вот тогда стоило обеспокоиться. А сейчас больше чем уверен: необходимая мне персона где-то внутри, прячется во чреве каменных стен. Осталась сущая малость: войти и найти. Приступим к исполнению плана по пунктам?
Деревянный массив входной двери покрыт несколькими слоями лака, но в той части где его при стуке касалось кольцо, гладкая поверхность нарушена царапинами и сколами. Разумеется, их подмазывают и подкрашивают, но прежней целостности уже нет, и это то, что мне нужно. Царапаю ногтем, рыхля древесные волокна, открывающие свою память висящим в воздухе капелькам влаги. Мне довольно и недавнего прошлого: нет нужды погружаться глубже, чем прошедший месяц… Та-а-а-а-ак. Ясненько-понятненько. Сто против одного, обычные посетители так себя не вели.
Для надежности сверяюсь еще с парой-тройкой ощущений, задержавшихся в деревянном хранилище, и отстукиваю дверным кольцом затейливый мотив. Стучу тихонько, чтобы не перебудить округу, но уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался.
Проходит целая минута, за которую я успеваю передумать много разных мыслей, в том числе и такую: что, если ошибся и лишь зря потратил время, направляясь сюда? Но сомнения рассеиваются, а ожидания вознаграждаются поворотом ключа в замке и шуршанием открывающегося засова. Уже некогда виденная низенькая фигура появляется на пороге. Служка торопливо обшаривает взглядом улицу, убеждаясь, что кроме моей персоны никто больше не претендует на проникновение в дом, пропускает меня внутрь, даже не удосужившись рассмотреть повнимательнее, снова возится с запорами, что-то бурча себе под нос, потом поворачивается, спрашивая:
— Господин решил, как надо поступить? Время еще есть, но оно не будет…
Наконец-то видит мое лицо и осекается, позволяя мне закончить:
— Длиться вечно? Не будет. Потому что оно уже закончилось.
И вот тут я совершил одну из ошибок, не заслуживающих прощения и не поддающихся исправлению. Служка, помедлив не более вдоха, бросился на меня с чем-то коротким, но, несомненно, стальным и острым в руках. Мне бы уклониться, отпрыгнуть, обезоружить, но за последние часы смертельно устав от необходимости изворачиваться, храня чужие жизни, я только и был способен, что поставить на пути противника шпагу, заранее освобожденную от ножен.
Служка наткнулся на клинок, охнул, но остановился не сразу, пропуская еще несколько дюймов стали в собственный живот. Я дернул шпагу назад, но он схватился за лезвие голыми руками и снова потянул к себе. Из-под скрючившихся вокруг клинка пальцев брызнула кровь, прямо на паркет, и без того скользкий. А хватка не ослабевала, и в пролившейся алой жидкости явственно ощущалась чужая