Осколки.

наслаждаться моими страданиями?
Приходила в голову такая мысль, не буду отпираться. Но и признаваться погожу:
— Никаких палачей и никаких убийств. Мне нужны ответы, и только.
Возглас, похожий на всхлип:
— А потом?
— Твою судьбу будут решать другие.
— Почему не ты?
Или ошибаюсь, или в ее голосе слышится обида.
— Потому что не смогу быть справедлив.
— Но ведь ты решаешь, только ты! Мне же говорили…
Она спохватывается и проглатывает окончание фразы. Ну же, сладкая моя, борись! Еще чуточку, и я смогу тебе помочь, только не останавливайся на полпути, умоляю тебя!
И тут по телу служки, оставшемуся лежать где-то за моей спиной, в последний раз проходит судорога: я хоть и не вижу, но чувствую это по вновь разливающемуся в воздухе аромате свежепролитой крови, а девица… Как только запах добирается до ее ноздрей, глаза расширяются до предела, и становится ясно, что никакие они не черные, а зеленоватые, просто зрачок слишком крупный. И без того бледное лицо приобретает молочную белизну под стать лепесткам лилий, тонкие губы кривятся в улыбке, полной ненависти, а младенец падает куда-то под ноги, в складки рубашки, потому что убийце нужна свобода действий:
— Умри!
Но пока она тянется за спрятанным под камзолом оружием, время превращается в вязкий медовый сироп, и я успеваю не только воскресить в памяти сомнения Тьюлис (которая все никак не могла припомнить, что же такое нужно мне еще знать о боевых веерах), но и за доли мгновения до того, как начинается атака, делаю то, чему меня долго, с переменным успехом учили в юности. Договариваюсь с водой. Не заговариваю ее, не принуждаю, не приказываю… Просто договариваюсь. Ты — мне, я — тебе. Ты — защищаешь, я — помогаю вернуться в привычное состояние. Равный обмен? Равный. Но мне и самому следовало бы раньше догадаться: боевые веера — парное оружие…
Хрусть. Хрусть. Хрусть. Льдинки, быстро тающие на паркетных досочках. Стоило многих усилий объяснить воде, в каком именно месте она должна собраться, чтобы стать щитом, преграждающим путь смерти, прячущейся в шелковых тайниках веера. Будь оружие лучше смазано, у меня ничего бы не вышло: лед не смог бы осесть на скользком металле и сковать рычаги. Но у смазки ведь такой мерзкий запах, верно? Какая женщина допустит, чтобы от нее пахло не духами, а сталью и нутряным жиром? Никакая. Даже Кириан предпринимала поистине нечеловеческие усилия, чтобы оставаться женщиной, исполняя службу.
Поднимаюсь по лестнице, теперь уже никуда не торопясь. А зачем спешить? «Змейка», еще в самом начале разговора перебравшаяся с моего правого плеча в ладонь, вылетела из нее, когда веер попытался раскрыться, и, в отличие от стального оружия, не потерпела поражения, впившись разинутой пастью в ямку между хрупкими ключицами, и втянула серебристо-призрачное тело внутрь, озорно махнув исчезающим хвостом. А еще мигом позже, как только мой ручной зверик добрался до крупных кровеносных сосудов, девица вскрикнула и безвольной куклой осела вниз, потому что ее сознание потеряло почву под своими кривенькими ножками.
Полупридушенный младенец вполне себе жив, и если ощущения мне не изменяют, проживет еще не один десяток лет на этом свете, поэтому даже не буду сейчас его трогать: пусть справляется сам, благо сил у него предостаточно. Но ты, сладкая моя… Как же ты меня разочаровала. Впрочем, можно ли было требовать от тебя большего?
Присаживаюсь на корточки рядом с замершим телом. Камзол валяется в стороне, рубашка задралась, обнажая ноги почти до верха бедра. Маленький глупый птенчик, вообразивший себя орлом. Как грустно…
Грудная клетка движется, но очень неровно. Ничего удивительного, ведь сейчас телом управляет совершенно посторонний гость, конечно, имеющий некое представление о правилах поведения, но весьма и весьма туманное. Глаза закатились, и вряд ли способны что-то видеть в таком положении. Правда, мне это неважно. Мне нужно, чтобы со мной разговаривали, а не разглядывали.
— Ты слышишь меня?
— Слы… шу.
Да, речь будет замедленной, никуда не денешься: «змейка» хоть и способна управлять движениями мышц и связок, но делает это, как умеет, а не как требуется. И мои телохранители еще боятся, что я вознамерюсь их полностью контролировать! Кретины. Видели бы они, во что могут превратиться при полной передаче управления вовне.
— Пожалуйста, поговори со мной. Сможешь?
— Д… да.
— Откуда ты пришла?
— Ко… руджа.
— Ты родилась там?
Молчание, не требующее пояснения: «нет», значит, «нет».
— Тебя учили там?
— Д… да.
— Кто тебя учил?
— Разные… много. Потом… пр… пришла-а-а-а женщина… Она…
— Как выглядела?