Осколки.

и поразит выбранную мишень, я не сомневался. Еще бы ее отыскать…
По светлой синеве утреннего неба ползут облака, маленькие и косматые, как нестриженые овцы. Ползут, подгоняемые ветром, крылья которого задевают верхушки деревьев, перешептываются с листьями, перескрипываются с… Флюгером на башенке, венчающей главное строение в поместье: то ли птица, то ли зверь, выпиленный из доски и некогда ярко раскрашенный, а теперь выцветший и вылинявший, в действительности длиной около локтя, но с земли кажется ладошкой, не больше.
– Попадешь?
– Куда?
Я указал на поворачивающийся из стороны в сторону флюгер. Бэр прищурился, оценивая предложенную мишень.
– Только если ты прав и лук сам сообразит, что делать.
– А без чужой помощи?
Лучник помолчал, но все же честно признался:
– Попаду, если он перестанет крутиться. А так не обещаю.
– Но попробовать-то можно?
– Как хочешь.
Он перебрал содержимое колчана, выбрал одну из стрел, положил в выточенный желоб «русла», посмотрел вверх с заметным сомнением, но поднял лук и потянул за тетиву. Рога хищно выгнулись, застыв в ожидании приказа. Синие глаза взглянули на меня с сожалением о потраченном зря времени, снова перенесли внимание на цель, губы неуверенно, но послушно произнесли:
– Флюгер.
Пальцы разжались, и… Стрела не поспешила сразу же отправиться в полет, а явственно задержалась, словно поджидала наилучшего стечения обстоятельств. Заминка составила менее четверти вдоха, но была замечена и Бэром, и мной. А когда тетива с глухим стоном освободилась от лишнего натяжения, мы оба, задрав головы, с минуту пялились на деревянного зверя, обзаведшегося чем-то вроде хвоста: наконечник пробил одну из половин флюгера, а древко стрелы остановилось, увязнув ровно до середины.
– Что это было?
А он молодец, не испугался.
– То, о чем я говорил.
– Значит, зачарованный?
– Именно.
Лучник уважительно провел ладонью по костяному плечу:
– Он сам выбрал момент выстрела… Как?
Синий взгляд требовал немедленного разъяснения всех подробностей явленного чуда, но я только улыбнулся:
– Это его секрет, не мой.
Конечно мне не поверили. Но и расспрашивать дальше не стали, потому что на двор заглянула Лита с увесистым подносом в руках:
– Вот вы где, а я наверху ищу… Будете кушать-то? Или решили сразу за дела приняться?
– Конечно буду! И если не нарушу ничьих правил, то прямо здесь: погода славная, общество приятное.
– А вас тоже покормить? – с меньшей любезностью обратилась девушка к Бэру.
– Позже, – ответил лучник, для которого сейчас не существовало ничего, кроме теплой костяной рукояти в ладонях.
– Проголодается – попросит, – успокоил я Литу. – Пусть с новой игрушкой сначала вдоволь наиграется.
Служанке не положено есть с господами, и девушка, принеся завтрак для меня, снова поспешила на кухню в сопровождении Шани, которой были торжественно обещаны обрезки свежей курятины, а я налил полкружки вина из плохо вытертого от пыли кувшина, намазал ломоть свежевыпеченного хлеба маслом, капнул сверху меда, и пока съедобное сооружение пропитывалось жирным и сладким соусом, начал жевать сыр, прикидывая, какими словами извиняться перед хозяевами за порчу надкрышного имущества.
Впрочем, если хозяин поместья настолько одержим войной с волками, что не заводит сторожевых собак, а ворота днем держит и вовсе открытыми настежь, лишняя деталь флюгера вряд ли будет замечена. Следовательно, не стоит раньше времени брать на себя вину. Может быть, бурю негодования вообще пронесет мимо, а стрела сама вывалится. Главное, Бэр доволен подарком, хотя вопросов возникло больше, чем ответов, которые можно дать.
Как дух управляется с луком? Не знаю и знать не хочу. Можно предположить, что он, заполнив собой полости мертвого Кружева, способен воздействовать на свободные Пряди пространства

, но… Честно говоря, приятнее и увлекательнее просто наблюдать, как на твоих глазах происходит чудо, чем копаться в его механике. К тому же, если вспомнить уверения Магрит, чудес не бывает, бывают только чудотворцы. Значит, райг и я – они самые, потому что натворили от души и много. И хорошо-то как натворили!
Плоть свежевыпеченного хлеба легко сминается пальцами, но отпущенная на свободу, легко и упруго восстанавливает прежние пышные формы. Я так не умею. Вернее, умею, но удовольствия никому не доставляю: оставшись без присмотра, снова погрязаю в старых ошибках… Правда, при этом почему-то чувствую себя почти счастливым. И мое теперешнее счастье сложилось из ничтожных мелочей: