Осколки.

и мерзко, но кто-то должен служить печальным гонцом?
– Dou, ваш внук…
Старик провел морщинистой ладонью по широкому клинку кинжала, сверкнувшего из складок домашней мантии, и тяжело оперся о подлокотник кресла, в котором проводил время, по всей видимости, с самой утренней трапезы.
– Когда-нибудь это должно было случиться.
Неужели он решил, что парень погиб?
– С ним все будет хорошо, не стоит волноваться. Я всего лишь хотел…
Взгляд Лигмуна вспыхнул болью:
– Хорошо? Как вы можете так говорить? Ведь он…
Точно, дед уверен в худшем. Нужно как можно скорее его успокоить:
– Нирмун не получил таких ран, которые не могут быть излечены. Требуется немного времени и помощь сведущего…
Хотел сказать «оборотня», но осекся. А упоминать о «человеке» значит солгать.
Но пока я терзался сомнениями относительно правомочности использования того или иного слова, моя трудность разрешилась усилиями хозяина поместья. Старик горько улыбнулся.
– Не щадите меня, Мастер. Я видел все сам.
И верно, не мог не видеть! Окно выходит как раз на ту сторону террасы, где было разыграно представление. Выходит, принц просчитал все ходы… Однако его высочество жесток не в меру. Добро бы, хотел унизить только меня, пусть и за чужой счет, но заставлять деда наблюдать за мучениями внука… Неужели слишком поздно и последний перекресток уже пройден? Неужели Рикаард потерян окончательно?
Нет, к фрэллу мысли о малолетнем мерзавце! Не сейчас! Рядом со мной находится человек, нуждающийся в большем внимании и немедленной помощи.
– Мне очень жаль, dou. И все же не стоит отчаиваться. У меня достаточно власти, чтобы не позволить кому бы то ни было причинить вред вашему внуку, и, если позволите, от вашего имени я немедленно…
Успокаивающий тон привел к совершенно не ожидаемому мной итогу. Хозяин поместья вцепился в подлокотники, судорожно подаваясь вперед, и выкрикнул:
– Он не человек! Неужели вы не поняли самого главного? Не человек!
Замшелая зелень глаз наполнилась чувством, которое я меньше всего мог предположить в отношениях деда и внука – ненавистью: dou Лигмун ненавидел сына собственной дочери всей душой, всей страстью приближающейся к завершению жизни.
Неправильно. Так не должно быть!
– Он ваш внук.
– И я дорого заплатил бы, чтобы забыть об этом! Лучше бы моя дочь умерла, не давая чудовищу появиться на свет, а не потом, защищая от зверей!
Вряд ли мужество женщины в схватке с волками спасло ребенка: лучшей защитой новорожденному оборотню перед соплеменниками служила текущая в его жилах кровь, а вот сама мать не смогла извлечь выгоду из своего положения. Может быть, испугалась. А может быть, возлюбленный нарочно оберегал ее от горьких тайн. Какая ирония: не раскрыть правду и тем обречь на верную гибель… Но старику не нужно знать подобных подробностей, пусть хранит в памяти образ, достойный гордости, а не сожаления.
– И все же… Ваша дочь хотела, чтобы ребенок жил. Разве ее желание не заслуживает исполнения?
Лицо старика скривилось от боли.
– Он живет! Я делал все, чтобы мальчик не чувствовал себя обделенным родительской любовью. Но когда он в первый раз…
У Лигмуна перехватило дыхание, и я попробовал предположить:
– Поменял свой облик?
– Да, именно поменял.
Повисло молчание. И пока наступившую тишину нарушали только хриплые вдохи и выдохи разбередившего раны памяти старика, я попытался представить себе, как Обращениемогло пройти без участия опытного наставника.
Наверняка был страх, причем обоюдный: и внука, чувствующего начало изменений, и деда, не понимающего, что он видит перед собой. Была попытка вмешаться, вытащить ребенка из марева расплавленных Пластов, но текучая плоть не удерживалась руками, упрямо выскальзывая и принимая иную форму, нежели прежде. Была растерянность оборотня, внезапно увидевшего мир с другой стороны. Волчонок должен был потянуться к тому, кто находится рядом, ощутить знакомый запах, тепло протянутых навстречу рук и…
– Он прыгнул.
Грустная правда вернула меня к реальности. Старик говорил, а сам поднимал край мантии, позволяя рассмотреть неровные шрамы, покрывающие голень правой ноги близко к колену, там, где когда-то были сухожилия, а теперь под кожей остался лишь ворох рваных шнуров.
– Я… Мне было страшно. Видеть, как ребенок превращается в зверя, понимать, но не верить собственным глазам… Я решил, что сошел с ума. Что если возьму его на руки, морок рассеется и все вернется обратно. Я хотел… А он ощерился и прыгнул. И когда клыки проткнули мою ногу, я прозрел. Наконец-то… А знаете, что было труднее всего, Мастер? Знаете?