Осколки.

С каждой минутой все больше и больше выцветающие глаза гордо сверкнули:
– Труднее всего было не кричать. Но за стеной были люди, а я не мог допустить, чтобы о позоре, постигшем мою семью, кто-то узнал. И я справился с болью… Только с совестью справиться не смог. Мне нужно было еще тогда убить щенка, сразу, пока свежие раны жгли тело. Но память о дочери была слишком сильной, и я уступил. Вырастил зверя… А что теперь? Тайна раскрыта, и род Эллидов ждет бесчестье. Впрочем, оно будет недолгим, всего лишь до моей смерти…
– Внука вы уже похоронили?
Лигмун печально усмехнулся:
– Вы же умный человек, Мастер, и должны понимать: принц не выпустит из рук такую игрушку.
– Мне дано право отбирать. Даже самые дорогие и любимые игрушки.
– Пожертвуете своим будущим ради дикого зверя? Полно, не шутите так! Вы всего лишь Мастер, а его высочество, возможно, станет королем. Не вставайте у него на пути по пустякам.
Нет, дедушка, то, о чем ты говоришь, вовсе не пустяк. Особенно для будущего его высочества.
Я подошел к креслу, присел на корточки и положил свою ладонь поверх стариковской, покоящейся на колене.
– Вы готовы позаботиться о незнакомце, но собственного внука лишаете малейшей поддержки… Так нельзя.
– Он – зверь!
– Только наполовину. Поймите, Нирмун состоит из двух частей. Человеческая помнит и ценит все тепло, которое вы ему подарили. Звериная… боится родственных чувств к двуногим существам. Именно поэтому он напал на вас: из простого страха и желания защититься.
– Но я не угрожал ему…
Голос Лигмуна дрогнул, и я крепче сжал сухие стариковские пальцы.
– Конечно нет. Зато вы, в свою очередь, тоже испугались, а звери очень чутко различают страх. Вы показали слабость, волк поспешил напасть. Следовало быть твердым, смелым и ласковым, тогда все случилось бы иначе, поверьте!.. Мне очень жаль.
Хозяин поместья прикрыл глаза, в уголках которых предательски блеснули слезинки.
– Вы думаете, он… сильно меня ненавидит?
– За что?
– Я… – Старик напряженно сглотнул. – Чтобы оторвать его тогда… Ударил. Несколько раз. Пока клыки не разжались.
– Думаю, Нирмун не вспомнил об этом, вернувшись в человеческий облик. Оборотни, особенно в юности, не могут удержать в памяти первые минуты после перехода и последние – перед. Скорее всего, мальчик не помнил даже, что набросился на вас… Он ведь выглядел тогда растерянным, верно? Растерянным и испуганным, поскольку чувствовал: произошло что-то ужасное. Но вы рассказали ему? Или… нет? – добавил я, видя, как начинает мелко трястись нижняя челюсть Лигмуна.
– Я не смог… Меня лихорадило, мальчика велено было не пускать в мою комнату. И я… боялся. Боялся его видеть. Надеялся набраться сил и…
– Не вините себя. Что было, то было. Но отец мальчика должен был предупредить вас, оставить какие-то распоряжения.
– Оставил. Ту полоску кожи, которую вы держите в руке. Только это случилось уже потом, после превращения. Спустя неделю.
Всего неделю… Оборотень ошибся в сроках совсем ненамного, однако несколько дней решили судьбу двух людей на многие годы. И решили не лучшим образом.
– Скажите, зачем вы предложили свое поместье под летнюю резиденцию ректора Академии? При большом стечении народа сохранить тайну было бы невозможно.
Лигмун кивнул:
– Да, о тайне можно было забыть. Но я надеялся… Говорят, ректор обладает большой властью и не меньшими знаниями, он мог бы помочь моему внуку. Нет, не стать человеком, я понимаю: сие невозможно. Но найти других… зверей, отвести к ним Нирмуна, чтобы мальчик научился жить, как должно… Если уж отец не смог этого сделать.
– Вы ждали, что он вернется?
Виноватое подтверждение:
– Ждал.
Потому не заводил собак и запрещал охоту в лесах поместья под предлогом, что лично должен истребить волков. Делал все, чтобы уберечь внука от любопытных глаз, даже слуг выставлял на ночь за пределы усадьбы страшными историями о призраках. Боялся, ненавидел и все же не мог бросить безвинного ребенка. Окружал себя оружием и светом, опасаясь, что оборотень однажды потеряется в своей звериной сущности, однако окончательно не терял надежды справиться с бедой. Отважный человек. Заблуждающийся, но честно живший сердцем, а не рассудком. Вот кто достоин истинного уважения, а вовсе не я.
– Он… поможет?
Я непонимающе моргнул:
– Кто?
– Ректор.
– Поможет. Непременно. Не волнуйтесь ни о чем.
– Хорошо…
Тонкие губы старика изогнулись в улыбке, светлой и по-детски трогательной. Ткань колыхнулась поверх груди, набирающей в себя воздух, и плавно опала. Чтобы больше не двигаться, потому что