Особняк с видом на безумие

фейерверк из белых ошметков. По полу мирно текла молочная река с кисельными берегами, выпавшими из маленькой кастрюльки. Надо полагать, труды Дульсинеи Петровны пропали даром. То тут, то там живописными кусочками валялись черепки от зеленой керамической салатницы вперемешку с Натальиным кулинарным шедевром. Пакеты и пакетики, пара маленьких кастрюлек с непонятным содержимым стойко держались вместе на полу, так сказать, прямо у входа в холодильник.
Ответа на вопрос я так и не получила. Было не до того. Мысли переключились на ликвидацию последствий стихийного бедствия, но некая заторможенность с обеих сторон не позволяла действовать быстро. На пороге кухни замерли Наташка с Аленкой.
– Это, наверное, праздничный обед, – проявив редкую догадливость и слегка заикаясь, пролепетала Алена. – Подают прямо на полу. Форма одежды – парадная. Можно без обуви, – мельком взглянув на мои ноги, увереннее продолжила она.
Юля, проследив за направлением белого ручейка, самозабвенно принялась рассказывать о молоке трех с половиной процентов жирности, которое и в подметки не годится натуральному, впрочем, как сметана и творог.
Дольше всех молчала Наташка. Как и ожидала, добром это молчание не кончилось. Подруга просто копила силы. А потом она заорала, да так несвязно, что я поняла только одно – во всем виновата только моя персона, поскольку без конца бегает тонуть, постоянно ворует чужую обувь, босиком влезает в холодильник и вообще – туда, куда не следует. Но главное – подруга признала себя круглой дурой, поскольку поддалась на уговоры отправиться вместе со мной отдыхать вдали от собственной дачной крепости, в которой могла бы хоть на время от меня укрыться. Это признание несколько охладило ее пыл, и она примолкла, взгрустнув о родных грядках. Обижаться на нее не стоило. Она с раннего утра торчала на кухне, чтобы устроить мне сюрприз в виде накрытого к радостному событию стола, и бац! Все насмарку!
«Долг платежом красен, – не к месту подумала я. – Она сюрприз мне, я – ей. В принципе во всем действительно виновата я. Не вовремя спросила у Юли о Валерии. Но зато ответ Юлии мне уже не важен. Я его получила». Не обращая внимания на сольный номер подруги – поорет и успокоится, принялась копаться в не поддающейся детальному описанию куче, пытаясь спасти то, что не погибло безвозвратно, – к примеру, батон колбасы под скромным названием «Дон Кихот». Честное слово, Мигель Сервантес де Сааведра за последнее время очень назойлив. Интересно, кому же это пришла в голову идея обозвать колбасу именем великого идальго?
– Вам Дон Кихота в нарезку или кусочком? – пробормотала я, поставив себя на место продавца.
Ответить самой себе не пришлось. Помешала Наташка. Решительным движением ноги она отгребла часть бывших съестных припасов от холодильника и, ворча, что дверцу следует закрывать в первую очередь, присоединила их к общей массе.
– Вот теперь копайся на здоровье! Ну надо же! Такой салат в помойку отправить. Я его и сама не попробовала – ждала, пока настоится. Настоялся, блин!
– Это я во всем виновата, – подала голос Юля. – Руки не из того места растут. Ир, ты извини, пожалуйста.
– Забыли! – коротко подвела я черту, собирая веником в совок осколки и ошметки праздничного обеда, щедро пропитанные киселем, сметаной и молоком. Выметая их из-под холодильника, выгребла и пару конфетных фантиков, занесенных туда не иначе как сквозняком, и пару осколков стекла от лампочки в сорок ватт, как было указано на одном из осколков. Находка несколько снизила темпы работы, но зато продвинула меня в поисках ответов на очередные многочисленные вопросы, пчелиным роем гудевшие в голове. Тут уж было не до присутствующих.
От своих размышлений я оторвалась только тогда, когда в кухне установилась тишина. Правда, ненадолго.
– Я же вам и объясняю, что она не огрызок, – показывая на меня пальцем, запальчиво заявила Наташка. – Абсолютно не умеет огрызаться, сколько ни учи – бесполезно. Ну, обзови она меня как угодно – легче бы было. Нет, будет молчать и мотать мне нервы! – Оглянувшись и не заметив за собой никого, я поняла, что обсуждается моя кандидатура в великомученицы, поэтому и улыбнулась до ушей. – Ну издевается, честное слово! – чуть не заплакала Наташка.
– Мам! Обругай ты Наталью Николаевну стервой, что ли, или еще как-нибудь, я не знаю… Что тебе, жалко, что ли? Видишь, человек мучается! – В голосе дочери звучала легкая укоризна. Было не очень понятно, за что ругать, но если просят…
– Ладно, – с сожалением отрываясь от своих раздумий, пообещала я. – Грыжа! Достаточно?
– Вполне! – довольно улыбнулась Наташка. – На большее ведь и ответить могу. Значит, так: я сейчас тут все быстренько