Особо опасен

предложение еще и еще раз.
Теперь пришел черед ее сомнениям.
— Речь может идти о… хм… порядочной сумме.
— Смотря что вы в это вкладываете. — Он не удержался от характерной банкирской улыбки, означавшей: то, что представляется порядочной суммой для вас, не обязательно покажется такой для меня.
— Если она ему в конечном счете не понадобится, я верну вам эти деньги. Можете мне поверить.
— Я в этом не сомневаюсь. Так о какой сумме идет речь?
Что она сейчас подсчитывала? Сколько он может себе позволить или во что оценить то, что у нее на уме? И давно ли это у нее на уме? Еще с тех пор, когда они сюда пришли, или с момента, когда он заронил в ее голову эту мысль?
— На то, что ему необходимо сделать, — если мне удастся уговорить его это сделать, — понадобится, я думаю, не меньше… тридцати тысяч евро. — Она пробормотала эту сумму, словно в надежде, что так она покажется менее значительной.
У Брю голова шла кругом, но не от тревоги. Он имел дело не с сомнительным предпринимателем. Не с клиентом, превысившим кредит, не с плохим должником или блистательным лузером, одержимым бредовой идеей. Бредовая идея зародилась у него… точнее, это была его идея, и она вовсе не была бредовой.
— Как скоро вам может понадобиться эта сумма? — спросил он, не давая себе возможности пойти на попятную. Еще один капитальный вопрос.
— Весьма скоро. В ближайшие пару дней, не позднее. Все может завертеться очень быстро. В этом случае нам сразу понадобятся деньги.
— Сегодня у нас пятница. Давайте уж прямо сейчас, пока поезд не ушел. И поскольку вы намерены вернуть лишнее, давайте–ка возьмем с походом, а? — Он говорил так, будто они вместе вырабатывали некую тактику. Впрочем, именно такие ощущения испытывал он в душе, временно освободившейся от тела.
У Брю всегда была наготове чековая книжка, выпущенная крупным клиринговым банком. А вот где его ручка? Он похлопал себя по карманам и тут вспомнил, что оставил ее вместе с блокнотом на столе в гостиной. Она протянула ему свою и наблюдала, как он выписывает чек на имя Аннабель Рихтер в размере пятидесяти тысяч евро, сегодняшним числом, в пятницу. На визитке, а их у него в рэнделловском пиджаке лежало полдесятка, он написал номер своего мобильного и вдогонку — дважды повесить его за это! — свой прямой телефон в банке.
— Я полагаю, вы мне позвоните, — пробормотал он смущенно, перехватив ее пристальный взгляд. — Кстати, я Томми.
В гостиной Исса лежал на диване, положив голову на изголовье, а Лейла прикладывала компресс ему на лоб. Брю взял со стола свое золотое перо.
— Лучше вам сюда не возвращаться, — пробурчал Мелик, провожая его до дверей. — И название этой улицы вам лучше забыть. Мы не знаем вас, а вы нас. Договорились?
— Договорились, — согласился Брю.
#
— Фон Эссены жульничают, — объявила Митци, снимая перед трельяжем сапфировые сережки под взглядом Брю, уже лежавшего в постели. В свои пятьдесят благодаря отличному уходу и своевременному вмешательству модного хирурга она тянула на тридцатидевятилетнюю красотку… с небольшой натяжкой. — Фон Эссены пользуются всеми мыслимыми приемчиками, — продолжала она, придирчиво разглядывая морщины на шее. — Пальцы к лицу, пальцы на картах, почесывание затылка, зевки, зеркальце. И еще эта блядовитая служаночка с коктейлями, заглядывающая сзади в наши карты, если в эту секунду не строит глазки Бернару.
Было два часа пополуночи. Иногда они говорили по–немецки, иногда по–английски, а для забавы смешивали два языка. Сегодня это был немецкий — точнее, мягкая венская разновидность немецкого в исполнении Митци.
— Стало быть, ты продулась, — предположил Брю.
— К тому же у фон Эссенов в доме воняет, — добавила она, проигнорировав его слова. — С учетом того, что под ними находится канализационная система, ничего удивительного. Бернару не следовало ходить с короля. Он такой безрассудный. Если бы он держал себя в руках, мы бы могли сорвать банк. Пора бы ему уже повзрослеть.
Бернар был ее регулярным партнером — и, видимо, не только в бридже. Но что тут скажешь? Жизнь — это мясорубка. Старина Вестерхайм попал в самую точку, когда назвал ее Первой Леди Гамбурга.
— Ты опять работал допоздна, Томми? — спросила она его уже из ванной.
— Да уж.
— Бедняжка.
Когда–нибудь, подумал он, ты можешь всерьез поинтересоваться, где я был и чем занимался. А впрочем, не поинтересуешься. Ты никогда не спросишь меня ни о чем таком, о чем сама не хотела бы быть спрошенной. Умная девочка. Я тебе в подметки не гожусь. С твоей головой ты бы за пару лет сделала из моего банка конфетку.
— Голос у тебя колючий, — пожаловалась она, появившись в пеньюаре. — Для пятничного вечера нехарактерный. И весь ты какой–то