Остров мертвых

и чужой.
Поэтому, когда Куми сказала, что единственной темой, которой Саёри неизменно избегала, были мальчики, Хинако вздохнула с заметным облегчением. Наконец-то что-то похожее на Саёри.
— Она ведь была просто красавицей, старшеклассники бегали за ней табунами, писали горы записок, но она никому не отвечала взаимностью. Кое-кто даже начал поговаривать, что парни ее и вовсе не интересуют.
Хинако глядела с веранды на разросшийся сад, потягивая прохладный сок.
— Но я-то знала. — Куми пытливо взглянула на Хинако. — Она была влюблена. Ей нужен был один-единственный человек.
— Кто? — Голос Хинако прозвучал неестественно громко.
На лице Куми промелькнуло то особое выражение, какое бывает у настигшего дичь охотника. Торжество человека, раскрывающего чужую тайну.
— Фумия. Саёри любила Фумия.
Хинако даже вздрогнула от неожиданности. С одной стороны, она была удивлена. С другой — перед ней наконец сложились все кусочки мозаики. Как же она не догадалась раньше? Ведь это очевидно! Еще в раннем детстве обычно молчаливая Саёри с явным удовольствием обсуждала все, что так или иначе касалось Фумия: «Вчера отец Фумия приходил к нам на ужин». «Говорят, Фумия упал и сильно поранился». «На празднике в доме тети я видела Фумия».
Рассказ о Фумия, как правило, был лишь частью какой-то другой истории, и Хинако наивно полагала, будто все дело в том, что Саёри и Фумия — родственники. И все же ее мучило смутное предчувствие. Она не могла не замечать, с каким томлением подруга поглядывает на двоюродного брата.
— Многие наши девчонки говорили, что им нравится Фумия, но Саёри никогда не поддерживала эти разговоры. Думаю, она и в кружок естествознания записалась только из-за него.
Хинако вспомнила портрет покойной Саёри, висевший в доме Тэруко. Лицо полудевочки-полуженщины. Тонкие черты, ясный взгляд. Она, несомненно, выросла бы настоящей красавицей. Возможно, сумей она сказать Фумия о своих чувствах, они стали бы прекрасной парой. Но Саёри умерла…
Телефонный звонок грубо вырвал Хинако из раздумий. Извинившись перед Куми, она бросилась в дом.
— Мёдзин слушает. Алло? Алло?
Наконец после долгого молчания на том конце раздался нерешительный голос:
— Это я… Акисава… — (От волнения у нее перехватило дыхание.) — Прости, что втравил тебя в эту историю. Похоже, тебе пришлось несладко, но…
Хинако почувствовала, как пружина, туго сжимавшая ее тело, постепенно ослабевает и на душе становится теплее. Надо же! Она и не знала, что ее так сильно задел его недавний холодный тон.
— Ты тут совершенно ни при чем, — ответила Хинако и еле сдержалась, чтобы не добавить: «Это все Саёри», но тут же отогнала прочь невероятную мысль.
— Мне действительно очень жаль. Знал бы, что так получится, ни за что не потащил бы тебя в это ужасное место. И вот еще что… Мне хотелось бы как-то загладить свою вину. Пойдем завтра на фейерверк?
— Правда? Вот здорово! — Ее голос предательски зазвенел.
— Это в Китано. Со всей округи народ соберется. Должно быть довольно прилично.
— Замечательно! Сто лет не видела фейерверка.
Они договорились, что Фумия заедет за ней завтра вечером, и тепло попрощались. Хинако вернулась на веранду. От былой подавленности не осталось и следа.
— Кто звонил?
Хинако не задумываясь солгала, что звонила мать. После недавнего разговора о Саёри ей показалось неуместным рассказывать о звонке Фумия. В глазах Куми промелькнуло недоверие, но, ничего не сказав и взглянув на часы, она поднялась с места. На ее добродушном лице было написано сожаление.
— Ну что ж. Время за полдень. С удовольствием посидела бы еще, да надо домой бежать, обед стряпать, семью кормить. Если ты не против, я на днях еще забегу. — С этими словами Куми уселась в свой грузовичок и, коротко посигналив на прощание, умчалась.

Каменные истуканы стояли рядком плечо к плечу. За ними, обещая желанную прохладу, покачивались заросли бамбука.
В списке святынь Сикоку буддийский храм Дзэндзибудзи значился под номером тридцать два. Мужчина присел на ступеньку перед храмом и дал отдых ногам.
Яркая южная равнина словно льнула к раскинувшемуся на холме храму, поглаживая его зелеными ладонями. Море вдалеке казалось таким синим, что непонятно было, где кончается линия горизонта и начинается небесный купол.
По двору поплыл прозрачный колокольный перелив. Это нежно звенел колокольчик на поясе у одиноко бредущего к храму паломника. На усталом закопченном лице старика, одетого в соломенную шляпу и белое одеяние, застыло упрямое выражение. На левой руке белела марлевая повязка. Встретившись глазами с мужчиной, паломник молитвенно