Остров. Остаться людьми. Тетралогия

очагом, свет которого не выдерживают глаза! Вы помните Роберта? Они увозили его из комнаты каждый час. Меня – каждые три часа. И здесь, направляя на нас вот это… – Гудзон вскинул руку, указывая на огромный софит, – жарили нас на свету! Я потерял волосяной покров за четыре вечера! Роберт – в первый же день! Вы видели, во что он превратился?! Они превращают людей в чертей!
Гоша склонился ниже над столом. Он слышал все, что говорил ему Гудзон. Но сейчас ему показалось, что тварь проявила признаки вегетатики – на скуле ее сократилась мышца…
Еще секунда – и Гоша прижался лбом к холодному стеклу.
И в этот момент тварь открыла пасть.
Отшатнувшись и ощутив, как онемели его ноги, Гоша стоял и смотрел, как под толстым стеклом, раззявив отвратительную, полную кривых, в разные стороны направленных зубов, пасть, кричит тварь…
Смотрел – потому что ничего другого ему не оставалось. Не было слышно ни звука. Камера была герметично закупорена. Гоша видел, как учащенно билось обнаженное сердце чудовища, как стремительно расправлялись и потом слипались, словно шарик, из которого выкачали воздух, легкие. Сердце существа уже работало как игла швейной машинки. Так часто, что было трудно уловить фазу сжатия. Гоше пришло в голову, что точно так же он видит лопасти вертолета – кажется, что они едва вращаются, а на самом деле глаз видит только сотую часть их движения. Вены внутри твари раздулись и теперь выглядели как шланги, вмонтированные под тонкой кожей.
И вдруг Гоша отпрянул…
Колпак изнутри окрасился всеми оттенками красного. От темно-бордового, почти черного, до алого. И эта жуткая смесь толстым слоем покрыла всю внутренность стеклянного колпака.
– Господи Иисусе! – всхлипнул Гудзон. – Прости мне все грехи мои, прими в лоно царствия своего, не отдай им…
Гоша в ужасе огляделся. Несмотря на крепления, которыми столы были прикручены к полу, они вразнобой дрожали. И – никаких звуков больше. Только перестук разболтанных креплений… Да в коридоре ноет, словно заевшая кнопка баяна, сигнализация. Омерзительный звук. Гоша резко, едва не упав, обернулся.
Еще один колпак стал красным. По стенкам его, никуда не торопясь, стекала кровь.
Слушая нытье в коридоре, он положил руку на лоб.
– Думай, думай!
– Я так и уйду, не узнав, как отблагодарили меня потомки. И отблагодарили ли вообще…
– Не в-волнуйтесь, – думая о другом, в два приема проговорил Гоша. – Вас отблагодарят как надо. Открытая до вас Большая Северная река станет рекой Гудзон. Пролив, открытый упомянутым вами Каботом, – Гудзоновым проливом. Ну и, наконец, ставшее вашей могилой море – Гудзоновым заливом.
– Моей могилой? Сукин вы сын, прекратите надо мной издеваться!
– А как бы вы хотели, чтобы я разговаривал с пытающимся одурачить меня типом, а?! Мистером Генри Гудзоном вас называть?! Может, вы и есть Генри Гудзон, но на этой почве и свихнулись! Это как если бы меня африканские родители по фамилии Обама назвали Бараком, и я вдруг решил, что это дало мне право стать президентом США!
– Вы меня сводите с ума!
– Неужели?
– Что такое США?
– Человек, именем которого назван Гудзонов залив, не знает, что такое США?! Мне кажется, вы потому решили стать Гудзоном, что нет ни одного человека, в честь которого в США было бы названо столько мест! Заткнись, козел! Не мешай мне думать!
Минуту, которую Гоша стоял, кусал губы и рассматривал один за другим вспыхивающие красным огнем колпаки, Гудзон послушно хранил молчание. А потом осторожно подошел и тихо, как если бы говорил скабрезность, шепнул:
– Какой сейчас год от Рождества Христова, мистер?
Гоша увидел, как в щелях вертикальных жалюзи замелькали какие-то тени. Стиснув зубы, Гоша подошел к устройству и раздвинул широкие полосы между ним и теми, кто был в коридоре.
Одетые в комбинезоны бледно-желтого цвета с поясами поверх них – так был одет и тот, с которым дрался Гоша, – они быстро оценили обстановку. Гоша видел, как бегают их глаза. А потом взгляды их как по команде сошлись на Гоше. И не было это удивительно, потому что непривычным в интерьере комнаты был только грязный, перепачканный сажей и кровью человек, а рядом с ним, вопросительно изогнувшись, расположился пожилой, лишенный каких-либо признаков волос, толстяк.
Гоша встретил их взгляды, но тут же об этом пожалел. Ему стало страшно. В глазах людей не было жизни. И никакой мимики. Ничего – ни злобы, ни досады, ни азарта – в их глазах не было. Они стояли и смотрели на Гошу и Гудзона выпуклыми, лишенными зрачков глазами. Но это были люди.
– Август две тысячи девятого года, – не поворачиваясь к Гудзону и не уводя взгляд от тех, кто стоял за стеклом, ответил Гоша.
Гудзон стоял еще три