Освободите тело для спецназа

выдохнул: хорошо-то как, когда тебе на мозги ничего не давит! Да и победа — она всегда ПОБЕДА! И чем труднее досталась, тем сильнее хочется вопить от счастья, смеяться и жить! А потом… — передышка! Пусть маленькая, короткая, но передышка! А как без неё?! — Для того и Победа! И ВСЯ СУТЬ ЕЁ, наверное, именно в этом — в маленьком кусочке спокойствия и тишины.
Но проклятый кардиограф передышки не дал. Наплевать ему на Глебову победу, радость и всё остальное. Его комариный писк настойчиво лез в сознание, пробиваясь из отстранённого внешнего мира. Чужое (или уже своё?) сердце опять встало. Ткач не знал когда — сейчас, или минуту назад, но мозг американца тревожного сигнала пока не давал. Так что времени ещё хватало. Глеб поспешно поймал ритм, сливаясь с колебаниями тела в единое целое, и заставил астросом опять запустить сердце и восстановить дыхание.
— Не хочет парень умирать! Опять выкарабкался! — услышал он голос хирурга. — Но зашивать пока повременим. И кислорода добавьте ещё пять процентов!
В операционной всё замерло, лишь тихо звякал перекладываемой медсестрой инструмент.
Глеб тоже замер, продолжая усиленно вживаться в чужое тело. Мозг американца, одурманенный наркозом, был блокирован. И как сержант ни силился, его астросом не мог подключить ни физиологическое зрение, ни осязание, ни чужой слух. А может астросому такая задача была и не по силам — будучи связанным с одним телом, полностью управлять другим. Глеб этого не знал.
А между тем флюидная нить начала опять тускнеть, перешла в голубизну и, постепенно теряя цвет, делалась всё тоньше и тоньше. Ткач почувствовал, как на него накатывает страх, заставляющий вернуться назад, в своё истинное тело. Но это был уже не тот страх, которому было невозможно сопротивляться, который ураганом загонял его обратно, не смотря ни на какие препятствия или желания. Это был другой страх — робкий, слабый, уменьшенный в десятки раз.
Сержант настороженно сжался, понимая, что сейчас что-то произойдёт, и флюидная нить в ту же секунду лопнула, навсегда отделив Глеба Ткачёва от застывшего в горах тела.
Дальше была тьма….

— Ты кого пришил, Рудди? — вперив свои маленькие глазки в стоявшего напротив здоровяка, ласковым голосом спросил Редфорд.
— Как кого?! Ищейку из Иллинойса! Ты же сам приказал! — почувствовав неладное, сразу подобрался тот.
— Ты читать умеешь, тварь безмозглая?! — взорвался толстяк, метнув в съёжившегося от крика верзилу вечерний выпуск «Дейтон стар».
— Умею! — буркнул Тоффер, нагибаясь за газетой и усиленно изображая страх. Хотя в душе он иногда и посмеивался над боссом, но никогда не забывал, что этот проворный толстячок мог выхватывать револьвер и палить из него не хуже своего известного однофамильца, снимавшегося в вестернах. Но там пули летали киношные, а здесь могло перепасть и настоящей — свинцовой.
— Так читай, если умеешь! Там отчеркнуто!
Рудди поднял газету и в разделе новостей нашёл маленькую заметку, обведённую карандашом.
— Этого не может быть, босс! Я стрелял в него с пяти шагов. Это был точно он!
— Какое там точно! Ты же видишь, что написано, — выхватил газету Редфорд: «Ричард Хадсон, преподаватель колледжа, 28 лет, тяжело ранен около 14 часов на Паркер-стрит. В коматозном состоянии доставлен в больницу Святой Терезы».
— Ты даже не убил его, придурок! — махая газетой перед носом своего киллера, разъярялся всё больше Коротышка Майк. — Ты ошибся дважды, чего не делают даже начинающие!… Смотри, Рудди — не ошибись в третий, — неожиданно успокоившись, зловеще пообещал он, и у Тоффера от этого тона действительно побежали мурашки. — А может, ты специально не того пришил? — подозрительно сощурил глаза Редфорд, вглядываясь в лицо побледневшего киллера.
— Это был он, я тебе точно говорю, Майк!
— Ладно, в завтрашних газетах узнаем подробности. Но смотри, Рудди, я не собираюсь садиться на электрический стул из-за слишком длинного носа этого говнюка. Обрежь его! Иначе…
— Я всё понял, Майк! — повинно склонил голову Рудди, чувствуя, что по уши в дерьме.
— Ладно, иди! Но до завтра пока ничего не предпринимай!
Тоффер кивнул и вышел.
Что-либо предпринимать он и не собирался. Нужно было обдумать ситуацию. Так крупно он не прокалывался никогда.
Вставив ключ, он открыл дверцу понтиака и угрюмо плюхнулся на сиденье. Кресло жалобно всхлипнуло, принимая хозяйский вес, угодливо повторив изгибы литого тела. Машина заметно качнулась. Да и было от чего: Тоффер тянул фунтов на двести пятьдесят. А при своём росте в шесть футов