От любви не спрячешься

не себя, а ее.
— Что плохого в ее словах? Что тебя так раздражает?
Лунный свет пробивался сквозь листву кизила и рисовал узоры на щеке и губах Клер. Фантастических губах, заставлявших гадать об их вкусе. Так ли они восхитительны как кажется?
— Меня раздражают не столько сами слова, сколько их причина. Родная мать меня стесняется. — Уголки губ поднялись в легкой улыбке. — Ну что, кого еще бросим в костер? Кроме Лорны и Джойс?
Себастьян наклонился и поставил стакан на землю. Потом оперся локтями о колени и пристально вгляделся в темноту. Увидел очертания отцовского дома и свет фонаря на крыльце, над красной дверью.
— Любого, кто посмеет сказать, что мои отношения с отцом в дерьме.
— Но твои отношения с Лео действительно оставляют желать лучшего. Тебе придется приложить усилия и поработать. Моложе он, к сожалению, уже не станет.
Себастьян повернулся к сидящей на другом конце скамьи лицемерке:
— Алло! Это кастрюля? Звонит чайник.
— И что же должна означать сия неожиданная аллегория?
— А то, что прежде чем давать советы, неплохо было бы вплотную заняться отношениями с собственной мамочкой.
Клер сложила руки на груди и решительно взглянула на белые полосы рубашки. Сейчас они казались самой заметной частью Себастьяна.
— Моя мать — совершенно невозможная женщина.
— Невозможная? Знаешь, если за несколько последних дней я чему-то и научился, то лишь тому, что всегда существует возможность компромисса — даже в самых невозможных случаях.
Клер открыла рот, чтобы поспорить, однако так ничего и не сказала. Для нее компромиссы закончились несколько лет назад.
— Бессмысленно даже пытаться. Ей не нравлюсь я, не нравится мое поведение, не нравится моя работа. Ничего не нравится. И никогда не понравится. Всю жизнь я пытаюсь заслужить ее одобрение и всю жизнь доставляю ей одни лишь разочарования. Оставила юношескую лигу, потому что не хватало времени, и с тех пор не состою ни в одной из благотворительных организаций. Мне тридцать три, я одинока и до сих пор не подарила матери ни внука, ни внучку. Она считает, что я трачу жизнь впустую. Собственно говоря, единственный поступок в жизни, который она одобрила, — это помолвка с Лонни.
— Ax, так вот в чем дело .
— Что-что?
— Да я все пытался понять, с какой стати женщина соглашается жить с геем.
Клер пожала плечами, и вторая бретелька тоже соскользнула с плеча.
— Он искусно лгал.
— Возможно, ты и сама хотела верить лжи, чтобы порадовать мать.
Клер на секунду задумалась. Нет, конечно, это опять вовсе не то прозрение, которого она ждала, но значительная доля истины в словах Себастьяна все-таки присутствовала.
— Да, в чем-то ты прав. — Она вернула бретельки на место. — Но это вовсе не означает, что я его не любила. А оттого, что любимый человек изменил с мужчиной, не становится легче.
В глазах отчаянно защипало. За всю неделю она так ни разу по-настоящему и не поплакала. Не облегчила душу потоком слез. Но не сейчас же реветь!
— И представь себе: когда все планы и надежды на будущее неожиданно рухнули, я почему-то не почувствовала облегчения, не обрадовалась и не послала все, что было, к чертям. Наверное, следовало поступить именно так, но…
Ее голос пресекся, и Клер вскочила, словно кто-то дернул ее за веревочку, как марионетку.
Она отошла еще дальше от гостей, в таинственную глубину темного сада, и остановилась под старым дубом. Положила ладонь на шершавую кору и невидящими глазами, полными слез, уставилась в ночную мглу. Неужели прошла всего неделя? Кажется, это случилось сто лет назад… и в то же время как будто вчера. Осторожно, чтобы не размазать тушь, Клер вытерла глаза. Вокруг люди. А плакать при свидетелях — дурной тон.
И вообще — с какой стати слезы настигли ее во время праздника? Словно не было другого места и другого времени. Клер глубоко вздохнула. Наверное, потому, что раньше просто было некогда плакать — удавалось все время находить дела. Волнения по поводу теста на ВИЧ и приготовления к юбилею Леонарда отнимали моральные и физические силы и требовали немало времени. И вот теперь, когда волнения и заботы отступили, случился нервный срыв.
Совсем не вовремя и некстати.
Клер почувствовала за спиной присутствие Себастьяна, Вон стоял не вплотную, но так близко, что ощущалось тепло его сильного тела.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Плачешь.
— Извини, но мне хотелось бы побыть одной.
Разумеется, Себастьян никуда не ушел. Вместо этого он положил руки на ее голые плечи.
— Не плачь, Клер.
— Хорошо, не буду. — Она стерла со щек ручейки. — Все в порядке. Можешь идти к гостям.