Отражение удара

сел и закурил.
Майор набрал новый номер и долго держал трубку возле уха, слушая длинные гудки.
– Неужели правда слинял? – процедил он сквозь зубы, но тут ему ответили.
Трубку снял сам Шинкарев.
– Слушаю, – невнятно, словно спросонья, прошелестел он.
– Здравствуйте, Сергей Дмитриевич, – сказал Гранкин самым дружеским тоном. Лицо у него при этом нехорошо кривилось, а пальцы свободной руки выстукивали на крышке полковничьего стола какой-то медленный и, как показалось Сорокину, угрожающий ритм.
– Ты все-таки не очень, – тихо сказал полковник. – Не спугни. И потом, вдруг это все-таки не он?
Гранкин снова яростно махнул на начальника рукой.
Сорокин замолчал и снял фуражку – сидеть в кабинете в фуражке и утепленной куртке было жарко, и он чувствовал, что начинает потеть.
– Кто это? – спросил Шинкарев. Голос у него действительно был совсем больной.
«Я тебя вылечу», – подумал Гранкин.
– Это майор Гранкин из криминальной милиции, – весело сказал он, продолжая барабанить по столу. – Помните меня? Мы с вами беседовали. Алексеем Никитичем меня зовут, если забыли.
– Как же, – с явным трудом проговорил Шинкарев, – помню. Здравствуйте. Что случилось?
– Да ничего не случилось. Надо бы повидаться, Сергей Дмитриевич. Ничего серьезного, но у меня тут возникли кое-какие вопросы.., сомнения, знаете ли, всякие… Вы не против поговорить?
В трубке повисла пауза, которая продолжалась секунд двадцать. Потом Шинкарев осторожно спросил:
– Куда мне приехать?
– Господь с вами, куда же вы поедете в таком состоянии! Я же знаю, что вы на больничном. Да и потом, чего вы здесь, у нас, не видали? Я правильно говорю?
– Это да, – сказал Шинкарев, – это точно. Как-то мне действительно… Не по себе что-то.
– Ну, вот видите. Я ни за что не стал бы вам надоедать, зная, что вы нездоровы, но, сами понимаете, служба… Начальство за горло берет – подавай им отчет, и никаких гвоздей. У нас полковник знаете какой?
Мертвого за.., гм.., замучает.
Сорокин значительно кашлянул в кулак. Гранкин в ответ осклабился и закатил глаза к потолку.
– Так я подъеду, если вы не возражаете, – продолжал он.
– Разумеется, – ответил Шинкарев.
– Часика через два вас устроит?
– Да когда хотите. Все равно я целый день дома.
– А милейшая Алла Петровна?
– Она куда-то ушла. Даже не знаю, куда. Я, честно говоря, вздремнул, мне что-то нездоровится…
– Это вы правильно. Это вы просто молодец. Сон – лучшее лекарство. Так я приеду через два часа.
Он положил трубку и демонстративно утер несуществующий пот.
– Что это еще за новости – через два часа? – сердито спросил Сорокин. – Чего ради я тогда вырядился, как павлин? Сижу тут, потею… Чего ждать-то?
– Нечего, товарищ полковник. Это я его с толку сбиваю. Пусть заранее понервничает: что это я решил уточнить? А если он решит, что за эти два часа успеет собрать чемодан, это будет вообще подарок. Прямо с чемоданом и застукаем. Вызывайте машину, я пошел переодеваться.

В понедельник Алла Петровна, как и обещала, прямо с утра позвонила в поликлинику, где когда-то работала медицинской сестрой, и договорилась насчет больничного для мужа. В поликлинике ее помнили и всякий раз, как она давала о себе знать, приглашали обратно – сестер, как водится, не хватало, а уж таких, какой была когда-то Алла Шинкарева, и вовсе было днем с огнем не сыскать. Так что дело с листком нетрудоспособности устроилось наилучшим образом, и никто даже не поинтересовался, зачем ее благоверному понадобился целый месяц: раз просят, значит надо, и нечего совать нос в чужие дела.
Она сразу же отправилась в поликлинику, чтобы забрать больничный и хотя бы чисто символически отблагодарить веселого доктора Шевцова, который его выписал. Она знала, к кому обратиться: Шевцов в свое время основательно на нее заглядывался и, разговаривая по телефону, дал понять, что ничего не забыл. Строго говоря, забывать ему было особенно нечего: так, парочка невинных поцелуев на вечеринках по случаю дня медицинского работника, когда оба были слегка навеселе, да неизменные шлепки по разным интересным местам, которые веселый доктор вечно раздавал направо и налево с таким щенячьим дружелюбием, что за все время никто из сотрудников не шлепнул в ответ по физиономии.
Увидев свою, как он выражался, «старинную любовь», доктор зажмурился и даже прикрыл глаза рукой, делая вид, что ослеплен.
– Я ослеплен! – воскликнул он на тот случай, если вдруг его пантомима осталась непонятой. – Я лишился дара речи!
– Что-то незаметно, – сказала на это Алла Петровна