Отражение удара

за отваром теперь нужно было ездить ежедневно в течение, по меньшей мере, двух недель. Отвар, исцеляющий людей от хождения во сне, сказала баба Марфа, должен быть свежим, впрок его готовить нельзя. Еще баба Марфа посоветовала Алле Петровне походить в церковь, и не просто походить, а помолиться об отпущении грехов. Смотрела она при этом исподлобья, молодо и остро, и у Аллы Петровны опять возникло неприятное чувство, что старуха видит ее насквозь, словно она, Алла Петровна, сделана из оконного стекла.
В церковь она, конечно, не пошла: не наелся – не налижешься. Ее воспитали атеисткой, и, хотя она давно поняла, что мир далеко не так прост, как это пытались представить классики марксизма-ленинизма и всевозможные очкарики, для которых свет сошелся клином на протонах и электронах, переломить себя так и не смогла. Случайно попав в церковь, Алла Петровна всегда испытывала мучительную неловкость, не зная, как встать и куда повернуться, да и обряда крещения над ней никто не совершал, так что в церкви, по ее твердому убеждению, делать ей было нечего.
Шинкарев, весь день провалявшийся на диване перед телевизором, встретил жену радостно и немного испуганно: он решил, что Алла Петровна, поразмыслив, все-таки сочла за благо сбежать и бросить мужа наедине с его сумасшествием. За весь день он так и не удосужился побриться, глаза покраснели и нехорошо поблескивали, и теперь он был похож на самого настоящего маньяка. Правда, за время отсутствия жены. Сергей Дмитриевич нажарил здоровенную сковороду картошки. Жареная картошка была единственным блюдом, которое ему удавалось, причем удавалось отменно, и Алла Петровна почувствовала прилив нежности – не к блюду, конечно же, а к мужу. Все-таки проявил заботу, несмотря на свою хворь и одолевавшие его страхи.
Вдвоем они расправились с картошкой в считанные минуты, после чего Алла Петровна с деловитой сноровкой влила в Шинкарева большую кружку бабкиного отвара. Отвар был горький, и Шинкарев вертел носом, как маленький, но все-таки выпил, не дожидаясь, чтобы напомнили, от чего его пытаются излечить. Для верности Алла Петровна скормила ему порошок, принесенный от Синицыной: по вполне понятным причинам она сказала бабе Марфе далеко не все о болезни мужа, и опасалась, что одного отвара будет маловато.
Сидя перед телевизором с книгой на коленях, она поймала себя на том, что снова мысленно сравнивает свою семью с окопом, в котором насмерть бьется обреченный гарнизон. Вот выдалась минута затишья, можно отдохнуть, перевязать раны, заняться бытовыми мелочами и поговорить о пустяках. Враг рядом, окружил окоп со всех сторон, но, пока не началась атака, о нем не вспоминают. В душе Аллы Петровны крепло предчувствие плохого конца. Да и то верно: сколько можно драться в полном окружении, без надежды прорваться и получить подкрепление?
Сколько нужно, столько и можно, твердо сказала она себе, поднялась и выключила телевизор.
– Отбой, Шинкарев, – сказала она.
Когда Алла Петровна разделась, Сергей Дмитриевич бросил короткий взгляд на ее спину и поспешно отвел глаза.
– Болит? – спросил он.
Алла Петровна улыбнулась, глядя на него через плечо.
– Болит, – сказала она, – но еще недостаточно и не там, где должно болеть.
Сергей Дмитриевич потер слипающиеся глаза, чувствуя нарастающее возбуждение, которое прогоняло сон. Память услужливо принялась подсовывать ему картинки – одну интереснее другой, – и воображение немедленно включилось в работу, подсказывая еще неиспытанные способы и приемы. «Проклятый маньяк, – подумал он. – Чертов маньяк, как же тебе повезло с женой!»
Когда все закончилось, Алла Петровна со вздохом вынула из прикроватной тумбочки бельевую веревку.
– Ну, красавец, – с немного грустной улыбкой сказала она, – долг платежом красен. Теперь моя очередь над тобой издеваться. Не все коту масленица.
– Ты прямо как сборник пословиц, – заметил Сергей Дмитриевич, покорно давая себя связать. – Крепче, крепче вяжи, не стесняйся.
– Как умею, так и вяжу, – сквозь зубы ответила Алла Петровна, затягивая узел. – Другая бы и так не сумела.
Она критически осмотрела результаты своих усилий и махнула рукой.
– Вроде, сойдет. Давай я помогу тебе лечь.
Она с профессиональной сноровкой уложила беспомощного, как попавшая в сеть рыбина, мужа, устроила его поудобнее, поправила подушку, заботливо укрыла одеялом, поцеловала на ночь и выключила свет.
– Тебе не кажется это диким? – прозвучал в темноте голос мужа.
– Что именно?
– Все это… Ведь мое место в тюрьме или в сумасшедшем доме, и тебе это отлично известно. А ты, вместо того, чтобы избавиться от меня и начать новую жизнь, без этого кошмара,