Отражение удара

выглядеть. Гранкин называл это «синдромом Коломбо» – всем известно, у всех навязло в зубах, все над этим смеются и все неизменно на это покупаются. Секрет, по мнению майора, был в том, что человеку гораздо приятнее считать себя умнее майора милиции, и подсознательно многие с радостью идут на этот гибельный самообман.
Гранкин угадал дважды: Шинкарев действительно считал, что майора несложно обвести вокруг пальца, а майорское вранье насчет приезда через два часа совершенно сбило Сергея Дмитриевича с толку – он вообразил, что у него есть время все хорошенько обдумать.
Бежать, конечно, было бесполезно, да и очень опасно. Кто знает, где застанет его ночь? Кто может поручиться, что он не начнет убивать в переполненном зале ожидания на вокзале? Кто присмотрит за ним, пока он не помнит себя? В какую сторону ни беги, а от себя не убежишь, и, в какую нору ни забейся, сидящий внутри маньяк вытащит тебя оттуда, едва уснешь, и наутро по его кровавому следу к твоему убежищу придут ищейки.
Оставалось одно: запираться и отпираться до конца.
Улик против него никаких…
Он похолодел, вспомнив о ноже, который до сих пор лежал в мусорном ведре. Называется, нет улик…
Сергей Дмитриевич заметался, преодолевая слабость. Он оделся по-уличному, выволок из шкафчика под мойкой полупустое мусорное ведро и поправил на нем крышку, все время поздравляя себя с тем, что вовремя вспомнил о единственной вещи, которая могла его выдать. Эта лихорадочная деятельность немного приободрила: когда суетишься, спасая собственную шкуру, не остается времени на то, чтобы предаваться отчаянию.
Обувной рожок куда-то запропастился. Сергей Дмитриевич махнул на него рукой и, безжалостно сминая задники, загнал ноги в туфли. Подхватив ведро, он отпер замок, открыл дверь и замер.
На пороге стоял совершенно незнакомый милиционер в полковничьих погонах. Лицо у него было угрюмое и недружелюбное, а правую руку он как-то очень подозрительно держал в кармане утепленной куртки, словно там у него лежал пистолет. Некоторое время они со взаимным неодобрением разглядывали друг друга, а потом из-за плеча полковника выглянула оживленная физиономия Гранкина, трудно узнаваемая под форменной фуражкой с орлом.
– О! – радостно воскликнул майор. – Сергей Дмитриевич! А вы что же, под дверью нас поджидали?
– Этот, что ли? – проворчал полковник, не поворачивая к майору головы, и, не дожидаясь ответа, грудью пошел на Сергея Дмитриевича, словно перед ним было пустое место. Сергей Дмитриевич поспешно посторонился, окончательно растерявшись.
– Этот, этот, – радостно затараторил ему в спину Гранкин. – Шинкарев С. Д., прошу любить и жаловать…
А вы, Сергей Дмитриевич, я вижу, опять мусор выносите? Как тогда, а?
– Когда тогда? – выдавил Шинкарев.
– Когда вы якобы не видели Забродова на лестнице. Ну, в пятницу же, что вы, забыли? Вы знаете, кто-то из древних сказал, что у лжеца должна быть хорошая память. И это верно, Сергей Дмитриевич! Как это верно!
Видите, вы уже забыли, и запутались уже…
Сергей Дмитриевич хотел сказать, что он ничего не забыл и не понимает, на каком основании его здесь обвиняют во лжи, но не успел: не переставая тараторить, Гранкин неожиданно ловко выхватил у него из руки ведро и жестом гурмана, собравшегося понюхать булькающий в кастрюле суп, сорвал с ведра крышку.
– Обожаю копаться в мусорных ведрах, – сообщил он совершенно сбитому с толку Шинкареву. – Там иногда попадаются пре-лю-бо-пытнейшие вещи! Так, что у нас тут? Ну вот, я же говорил! Ножичек! Сломался ножичек, жалость-то какая! Товарищ полковник, взгляните-ка!
Молчаливый товарищ полковник внимательно осмотрел две половинки кухонного ножа, холодно взглянул на Сергея Дмитриевича и перевел взгляд на Гранкина.
– Э? – вопросительно произнес товарищ полковник.
– Так точно, похож, как две капли воды! Идеально совпадает с конфигурацией раны!
– Что? – выходя из ступора, возмутился Шинкарев. – Какая конфигурация? Какая рана? Что это за цирк, вы можете мне объяснить?
– Конечно, да! – с энтузиазмом воскликнул Гранкин.
– Конечно, нет, – одновременно с ним угрюмо пробасил полковник. Шинкарев и Гранкин удивленно воззрились на него, и тогда он значительно добавил:
– Вопросы здесь задаем мы. И, может быть, мы, наконец, сядем?
Не дожидаясь приглашения, он тяжело протопал в гостиную и опустился в кресло у журнального столика.
– Это мой начальник, полковник Сорокин, – с опасливым почтением сообщил Гранкин Шинкареву. – Помните, я вам про него говорил по телефону?
Хотя, да, у вас же память ни к черту. Сами соврете, а потом сами же и забудете.» Да вы проходите,