Отражение удара

– его жена была дома и наверняка уже начала ломать голову над тем, куда запропастился супруг.
– Не вздыхай, не вздыхай, полковник, – закуривая, сказал Илларион. – Ты арестован по обвинению в выращивании бестолковых кадров, так что продолжай давать показания. Закуси вот и продолжай.
– Да что продолжать, – Сорокин уныло махнул рукой с зажатым в ней бутербродом. – Ерунда какая-то. Он вообще не умолкает. Как только очухался, сразу начал давать показания, и дает, наверное, до сих пор.
Собственно, это даже не показания, а так… Просит у кого-то прощения, плачет, признается черт знает в чем.
Мы насчитали сорок три эпизода, которые он взял на себя, а потом я ушел – надоело…
– Не понял, – сказал Мещеряков. – Как это – надоело? Что-то на тебя непохоже.
– Тебе тоже надоело бы, – заверил его Сорокин. – Двери он какие-то резал, кошек распинал… Один наш юморист возьми и спроси его: а это, мол, не вы Листьева застрелили? Я, наверное, – говорит, – только не помню.
– Он что, правда псих? – спросил Илларион.
– Шинкарев? – уточнил Сорокин.
– Да нет, юморист этот ваш.
– Да нет, просто дурак.
– А Шинкарев?
– Ну, детальной экспертизы еще не было. Его смотрел наш психиатр. Нашел сильнейший ситуационный психоз и нервный срыв, а насчет остального сомневается. Да и то сказать, как с ним разговаривать, когда он то кричит, то плачет?
Илларион болезненно поморщился, представив себе эту картину.
– В общем, он, наверное, действительно псих, – продолжал Сорокин. – Признается во всем подряд. Мы его спрашиваем: милиционера убивал? Убивал, говорит, но где и как – не помню. Помню, как наручники выбрасывал, это да. Где выбрасывал – помнит, на заводских очистных™ Нашли мы эти наручники, и еще плащ-накидку офицерскую. Он говорит, что в этой самой накидке пенсионера зарубил. Топором… Топор дома – зазубренный весь, но чистенький, ни капли крови. Или нож этот, с которым его Гранкин на пушку взял. Да, говорит, этим самым ножом я того гомика и зарезал. Как зарезал, не помнит, и вообще понятия не имеет, что это за гомик такой, где живет и как он к нему попал. Так что улик, почитай что, никаких, кроме наручников да вещей этого Козлова, которые мы у Шинкарева в подвале нашли. А их, между прочим, и подбросить могли. В общем, одна болтовня, даже следственный эксперимент не проведешь.
– Очень удобно, – заметил Мещеряков, по собственному почину наполняя рюмки. – Отпираться бесполезно, так он под дурака закосил. Все признает, а доказать вы ничего не можете. Этакий псих-самозванец. Погоди, он вам еще признается, что Освальда застрелил, и тоже не вспомнит, как.
– Очень может быть, – сказал Сорокин. – Он все повторяет, что внутри него якобы кто-то живет-, ну, бред, в общем.
– А, – негромко воскликнул Забродов, – здравствуйте, мистер Хайд!
– Что? – не сразу понял Сорокин. – А, это… Да, сходство есть. Правда, наш психиатр говорит, что такое случается в основном в кино да в художественной литературе. Утверждает, что в жизни он с этим не встречался.
– А что говорит его жена? – поинтересовался Мещеряков. – Он ведь, кажется, женат?
Сорокин быстро взглянул на Иллариона. Забродов выдержал его взгляд, не дрогнув ни одним мускулом лица.
– Женат, – сказал Сорокин. – Жена плачет.
У меня сложилось такое впечатление, что она о чем-то догадывалась… Не могла не догадываться. Все-таки, жили под одной крышей, спали под одним одеялом…
– То есть, – заключил Мещеряков, – теперь вы ей пришьете соучастие.
Сорокин посмотрел на него тяжелым взглядом и медленно покачал головой.
– Не знаю, как твоя, – сказал он, – а моя жена на ее месте поступила бы точно так же.
– Твоя правда, – вздохнул Мещеряков. – Давайте за то, чтобы наши жены не оказались на ее месте.
Он поднял рюмку, и Сорокин с Илларионом последовали примеру.
– Так что, – закусив, закончил Сорокин, – я дал кое-кому распоряжение отрубить ее от этого дела. Что загрустил, Илларион? Считаешь, что я не прав?
– Прав, конечно. Бесспорно, прав. Просто почему-то Репа вспомнился.
– Этот отморозок? С чего бы это вдруг?
– Я же говорю – почему-то. Не знаю, почему.
– А ты от Шинкарева не заразился? Тот тоже ничего не знает.
Мещеряков сдержанно ухмыльнулся и изящно откусил от бутерброда с черной икрой. Илларион вспомнил, как этот лощеный кабинетный полковник в свое время ел тушенку прямо из банки, выковыривая штык-ножом, и тоже ухмыльнулся.
– А что, полковники, – сказал он, переводя разговор на другую тему, – не организовать ли нам с вами уху?
– Не организовать ли нам с вами цирроз печени, – пробормотал с набитым ртом Сорокин, который,