Отражение удара

глаза зловеще переливался всеми цветами радуги здоровенный синяк. Такое приобретение было совершенно невозможно скрыть от окружающих, и он прямо на ходу с дьявольской изворотливостью, удивившей его самого, сочинил байку о том, как, выйдя ночью по нужде, спросонья запутался ногами в шлепанцах и гвозданулся лицом о дверную ручку.
– Гм, – ответила на это Алла Петровна, критически разглядывая сомнительное украшение, за ночь возникшее на лице супруга. – Помню, была у меня одна знакомая. Муж у нее был алкоголик, напивался до белой горячки и лупил ее нещадно, а она потом всем рассказывала, что на дверь в темноте наскочила, или что на нее велосипед со стены упал.
– И что? – без особого интереса спросил Сергей Дмитриевич.
– Да убил он ее в конце концов, – рассеянно ответила Алла Петровна, вынимая из холодильника несколько кубиков льда и заворачивая их в чистую тряпицу. – Возьми, приложи к глазу. Конечно, нужно было сделать это сразу, но лучше поздно, чем никогда. Надо было меня разбудить, если у самого ума не хватило.
– Да ну, – сказал Сергей Дмитриевич, прикладывая лед к пораженному месту, – глупости какие. Я думал, само пройдет.
– Конечно, пройдет, – усмехнулась Алла Петровна, – но далеко не сразу. Недельки две будешь «светить всегда, светить везде»…
– Вот черт, – с досадой сказал Сергей Дмитриевич, очень довольный тем обстоятельством, что разговор как бы между прочим свернул со скользкой темы самопадающих велосипедов и внезапно открывающихся дверей.
Неделю он проходил в темных очках. Было ужасно неудобно: они мешали смотреть, и Сергей Дмитриевич искренне сочувствовал героям боевиков и шпионских фильмов, которые носили такие очки, не снимая. Дважды он едва не попал под машину, а потом очки пропали. Просто пропали, и все. Ложась вечером спать, он положил очки на тумбочку, а утром их там не оказалось. Сергей Дмитриевич удивился, но удивило его не исчезновение очков, а тот факт, что он до сих пор не сошел с ума…

…Сергей Дмитриевич аккуратно прополоскал бритву, вымыл помазок и щедро опрыскался одеколоном из пульверизатора со старой, потемневшей от времени резиновой грушей. Вдруг захотелось закурить, и он привычным усилием воли задавил это крамольное желание в зародыше – курить он бросил десять лет назад и за это время ни разу не сорвался, хотя это и стоило ему буквально нечеловеческих усилий. В последнее время он начал подозревать, что насилие над организмом не прошло даром: возможно, ночные прогулки были просто реакцией на стресс, своеобразным предохранительным клапаном, через который подсознание выпускало накопившиеся отрицательные эмоции.
– Ты еще поплачь, – негромко, но очень язвительно сказал он отражению в зеркале и вздрогнул: раньше он сам с собой не разговаривал, считая подобные отклонения от нормы признаком психического расстройства.
Впрочем, подумал он, это далеко не первый и, к сожалению, не самый грозный из симптомов…
«К черту, – подумал он, выходя из ванной и придавая лицу приличествующее случаю бодрое выражение, – к чертям собачьим. Что это еще за вечер воспоминаний с утра пораньше? Не было ничего, и точка! Так ведь и в самом деле до психушки недалеко…»
На ходу приглаживая ладонью остатки волос, он прошаркал на кухню и опустился на табуретку. На столе уже аппетитно дымилась тарелка с омлетом и исходила ароматным паром большая фаянсовая кружка с кофе. Алла Петровна, как всегда по утрам, подтянутая, деловитая и не правдоподобно красивая для своих сорока двух лет, намазывала бутерброды.
– Ешь, пьянчужка, – с ласковой насмешкой сказала она, подвигая к мужу тарелку, – налегай. Да поторапливайся, не то на работу опоздаешь.
– Вот еще. Сроду я на работу не опаздывал, – проворчал он, но на всякий случай взглянул на часы.
У него перехватило дыхание, и мир перед глазами потемнел, словно мгновенно подернувшись частой сеткой, сотканной из толстых угольно-черных нитей: стекло на его часах треснуло и запотело, а стрелки остановились на двенадцати минутах второго.

Дело было в мае прошлого года, почти через два месяца после кровавой расправы над пушистым любимцем мадам Иваницкой. Позже, оглядываясь на этот период своей жизни, супруги Иваницкие в один голос утверждали, что это была самая тяжелая весна в их жизни.
Паша Иваницкий, как и его супруга, не мог похвастаться коренным московским происхождением. Он приехал в столицу по лимиту и восемь лет колесил по ее сумасшедшим улицам за рулем троллейбуса. Это был нелегкий хлеб, и временами Паше начинало казаться, что цена, которую приходится платить за право называться москвичом,