Отражение удара

мгновение Шинкарев развернулся на сто восемьдесят градусов и ринулся вниз, испытывая огромное облегчение пополам с мучительным стыдом* * *
– О, – удивленно сказала Алла Петровна, проследив за направлением его взгляда, – Шинкарев, что это с твоими часами?
Сергей Дмитриевич сделал неопределенное движение рукой, словно собираясь спрятать за спину, но вовремя опомнился и взял себя в руки.
– Раскокал, – признался он. – Ухитрился как-то, даже сам не знаю как… Наверное, вчера с пьяных глаз за что-то зацепился.
– Эх, ты, – рассмеялась жена, – коровенок… Ну, ничего. Два переезда, как известно, равны одному пожару, так что мы, можно сказать, дешево отделались.
– Золотые твои слова, – сказал Сергей Дмитриевич, расстегивая ремешок часов и на всякий случай проворачивая заводную головку. Сам не зная зачем, он потянул ее на себя и переставил стрелки на половину одиннадцатого, потом поднес часы к уху и немного послушал.
– Ну что, тикают? – заинтересованно спросила Алла Петровна.
– Труп, – ответил он. – Политический, экономический и механический. В ремонт, что ли, снести?
– Вот еще, – фыркнула Алла Петровна, наливая себе кофе и усаживаясь напротив. – Если два переезда равны одному пожару, то два ремонта равняются одному хорошему удару молотком. Купи себе новые, а эти выбрось.
А лучше я сама тебе куплю. На день рождения, а?
– Хитришь, Лиса Патрикеевна, – заставляя себя улыбнуться, сказал Сергей Дмитриевич. Собственный голос доносился словно со стороны, проходя сквозь звенящую пустоту, которая пульсировала внутри черепной коробки. – Сама же, наверное, мои часики и кокнула, чтобы голову над подарком не ломать.
– Ox, – вздохнула Алла Петровна, стыдливо опуская глаза, – и как это ты догадался?
– Дедукция, – важно пояснил Сергей Дмитриевич и принялся поедать омлет, не чувствуя никакого вкуса, словно туалетную бумагу жевал.
Разбитые часы лежали рядом с тарелкой и, как магнитом, притягивали взгляд. Запотевшее стекло пересекали три трещины, образовывая грубое подобие заглавной буквы «А». Неровный треугольничек стекла, заключенный внутри этой литеры, выпал, и теперь часы напоминали бессмысленно ухмыляющуюся рожу идиота. «Да нет, – подумал Сергей Дмитриевич, машинально набивая рот пищей, – почему же бессмысленно? Похоже, что как раз-таки со смыслом. С намеком, можно сказать»»
Не переставая жевать, он взял часы со стола и переложил на подоконник: ему вдруг показалось, что покрытая мелкими бисеринками конденсата стеклянная рожа вот-вот перестанет ухмыляться и начнет говорить. Сергей Дмитриевич сильно подозревал, что ему вряд ли доставит удовольствие то, что он может услышать.
– Ну, что ты носишься с ними, как курица с яйцом? – спросила жена. – Жалко?
– Да нет, – старательно контролируя голос, ответил он. – Просто лежат тут, как… Глаза мозолят.
Торопливо закончив завтрак, он оделся и вышел в прихожую. Жена гремела посудой на кухне и что-то напевала вполголоса. Сергей Дмитриевич открыл стенной шкаф.
Туфли стояли на своем обычном месте – внизу, на полочке для обуви. Вчера он забыл их вычистить, но.»
Вот именно, сказал он себе, – но!.. Вчера туфли были сухими, а сегодня – пожалуйста! – хоть выжимай. И грязь на подошвах… Свежая, между прочим, грязь.»
Воровато покосившись в сторону кухни, он взял туфли и проскользнул в ванную. Удалив грязь и песок, Сергей Дмитриевич немного потер щеткой без особенной надежды на успех – туфли были такими мокрыми, словно в каждую из них залили по ведру. Шинкарев поморщился: перспектива проходить целый день в мокрой обуви не грела, а другой пары у него не было.
Не идти же на работу в зимних ботинках или, того смешнее, в сандалетах!
Куртка тоже оказалась влажной. Натягивая на плечи холодную, тяжелую кожу, Сергей Дмитриевич стиснул зубы с такой силой, что зазвенело в ушах. Сейчас он напоминал себе заезженную клячу, которая уныло тащится черепашьей скоростью, не реагируя на удары кнута, сыплющиеся на костлявый хребет. Как и эта кляча, он мечтал лишь об одном: чтобы все это поскорее как-нибудь кончилось. Хоть копыта откинуть, лишь бы перестали молотить. Он вдруг вспомнил беззаботные студенческие времена, шумные развеселые попойки, прогулки над Москвой-рекой и то, как они с Аллой впервые целовались на корме речного трамвая. Воспоминания были тусклыми, как старые фотографии, и такими же нереальными, как приключения героев прочитанной в детстве повести, словно юность привиделась во сне. Теперь казалось, что это было всегда: черные провалы ночей и мучительные утренние пробуждения, когда постепенно приходишь в себя и подолгу боишься открыть глаза, потому