Отражение удара

мрачно кивнул охранник, – до сих пор дежурю… – Он махнул рукой в ту сторону, где все еще дробно постукивая шарик рулетки и раздавались неразборчивые возгласы крупье. – Надоели, Уроды.
– Ничего подозрительного не заметил?
– А что замечать-то? Токарева вчера не работала.
Квартет только три дня в неделю играет, вчера у нее был выходной. То есть, по графику они должны были играть, по выступление перенесли…
– Почему?
– Шинкарева попросила… Это барменша наша.
У нее вчера новоселье было, квартиру поменяла, что ли… Ну, пригласила наших музыкантов: во-первых, вроде как коллеги, а во-вторых, живая музыка… Она, Шинкарева, любит пыль в глаза пустить.
– Значит, Токарева вчера вечером гостила у нее?
– По идее, должна была быть. Да вы Шинкареву спросите.
– А где ее найти?
– Дома, где же еще. Это где-то на Малой Грузинской. Она все уши прожужжала этой новой квартирой: как это близко к центру, да какой дом старинный, да какие потолки высокие… Ну, известное дело, баба.
– Хорошо, – задумчиво сказал Гранкин, – хорошо… А ты не знаешь, врагов у Токаревой не было? Ну, завидовал там кто-нибудь, или, к примеру, клинья подбивал и отлуп получил… А?
– Да какие у нее враги! – отмахнулся охранник. – Говорю тебе, майор, это какой-то трахнутый недоумок развлекается. Вот увидишь, недели не пройдет, как у вас еще парочка таких же жмуриков появится, помяни мое слово…
– Да, – сказал майор.
– Да, – спохватился охранник, – в самом деле…
Ну, удачи тебе, начальник. Найди этого козла, добром прошу.
– Найду, – пообещал майор с уверенностью, которой на самом деле не ощущал.

Илларион Забродов положил телефонную трубку и с неудовольствием посмотрел в окно. На улице окончательно распогодилось. Небо, с которого еще час назад капал бесконечный дождь, было совершенно чистым и стремительно наливалось той пронзительной, режущей глаза, спектрально чистой голубизной, которую можно увидеть только в погожий октябрьский денек, да и то с утра пораньше, пока над городом не повисло грязно-серое одеяло выхлопных газов. День обещал быть просто великолепным, а лишившийся своего средства передвижения Илларион был прикован к городской черте.
– Ну и ладно, – вслух сказал Илларион, – ну и пожалуйста. Буду сидеть дома и морально разлагаться. Чего я не видел в вашей городской черте?
Для начала, просто чтобы вернуть дню хоть какую-то видимость привычного распорядка, он принял душ.
Стоя под тугими горячими струями, он время от времени невольно косился на круглое окно, прорезанное в стене ванной. Ему очень нравилось это окно, но сейчас оно вызывало у него недовольство: за ним по-прежнему синело небо, напоминая об упущенных возможностях и неосуществленных планах.
– Да будет тебе, – пробормотал он, энергично растираясь мочалкой. – Не последний день живем.
Приняв душ и побрившись, он соорудил нехитрый завтрак и неторопливо воздал должное еде. Это было одно из преимуществ гражданской жизни: можно было никуда не торопиться и есть то, что нравится, а не то, что подвернулось под руку. Конечно, все рано или поздно надоедает, и полная свобода может наскучить так же быстро, как и жесткие рамки армейской дисциплины, но Забродов умел не скучать наедине с собой. Да он никогда и не оставался один: даже если вокруг него не было людей, под рукой всегда были книги, а если они вдруг оказывались вне пределов досягаемости, Илларион всегда мог прибегнуть к услугам своей памяти. Ему нравилось мысленно листать пожелтевшие страницы, то соглашаясь с авторами, то вступая с ними в яростную полемику. Впрочем, споры, как правило, заканчивались ничем: большинства оппонентов Иллариона давным-давно не было в живых, и доказать им что бы то ни было не представлялось возможным.
Илларион улыбнулся своим мыслям. Смешно надеяться доказать что-то умершим, когда и с живыми-то сплошь и рядом не удается достигнуть хоть какого-нибудь понимания. Вся наша жизнь – это сложная и неимоверно запутанная система компромиссов, взаимных уступок или, проще говоря, сделок: сделок с начальством, с друзьями и знакомыми, с самим собой и собственной совестью…
– Ну, повело кота за салом, – вслух сказал он, безотчетно пародируя лучшего друга и бывшего начальника Андрея Мещерякова. – Опять философствуешь, Забродов, а посуда у тебя, между прочим, до сих пор не вымыта… Ай-яй-яй, Забродов. А еще книжки читаешь..:
Устыдившись, он перемыл посуду и огляделся в поисках еще каких-нибудь хозяйственных дел, которые следовало прикончить в зародыше, чтобы не мешали лениться. Это было одно из его любимых занятий – лениться, и Мещеряков, бывало,