Отражение удара

Сергей Дмитриевич отправился посмотреть, как обстоят дела в районе нового лабораторного корпуса, который недавно возвели на отшибе, неподалеку от железнодорожной проходной, Путь туда был неблизкий, оттоптанные за день ноги гудели, но идти было надо – он не появлялся там уже два дня и подозревал, что за это время подчиненные успели порядком разболтаться.
На «лабораторке» работало две временных бригады: внутри корпуса трудились штукатуры, а снаружи, возле самого забора, копался каменщик Стась Яремский с подручным Мишаней, придурковатым недорослем, который числился в табеле плотником второго разряда и стал для Шинкарева настоящей головной болью; выгнать этого социально незащищенного недоумка было нельзя, да и не за что, а находить для него работу, с которой он мог бы справиться, не причинив при этом ущерба ни себе, ни заводу, с каждым днем становилось все труднее. Именно эта парочка и беспокоила Сергея Дмитриевича: Яремский был неплохим каменщиком, но совершенно не понимал, как можно быть трезвым, если есть возможность заложить за воротник. Вот его-то по всем правилам давно полагалось уволить, но найти толкового строителя с каждым годом становилось вся труднее. Будучи уволенным, Стась ни в коем случае не пропал бы, моментально найдя работу в какой-нибудь частной лавочке, а вот Сергей Дмитриевич потом долго кусал бы себе локти, лишившись единственного толкового каменщика. Кроме того, нечистая совесть не позволяла Яремскому вертеть носом, и он безропотно брался за любую работу. Вот и теперь второй день подряд он торчал в глинистой яме, выкладывая из кирпича канализационный колодец, и лишь обреченно вздыхал, когда губастый Мишаня по команде «Раствор!» обрушивал полную лопату цементной жижи прямо ему на руки.
Шинкарев углядел их издалека: Стась сидел на краю своего колодца, неторопливо покуривая обслюненную беломорину, а низкорослый, похожий на сломанное пугало Мишаня бестолково топтался рядом в огромной, не по размеру робе, стоптанных рыжих кирзачах и низко надвинутом на микроскопический лоб подшлемнике с оборванными шнурками. Под сапогами чавкала мокрая глина, и, подойдя поближе, Сергей Дмитриевич разглядел на рыжем фоне предательские серые пятна цемента: ушлые работяги опять похоронили раствор, чтобы растянуть работу еще и на завтрашний день. Положить оставалось никак не более двух рядов, и такой тактический ход был вполне понятен Шинкареву: с утра они отправятся на свой объект, до обеда будут ждать машину с раствором, потом Стась за полчаса закончит работу, а еще через полчаса уже не будет отличать мастерок от собственной ладони, а Мишаню – от совковой лопаты… Забор-то – вон он, рядышком, да и дежурные на железнодорожной проходной склонны смотреть сквозь пальцы на шастающих взад-вперед строителей.
А от проходной до ближайшего гастронома десять минут прогулочным шагом…
Стась сидел лицом к забору и не видел подошедшего мастера. Приблизившись, Сергей Дмитриевич поймал обрывок его монолога – вести полноценную беседу с Мишаней было трудновато, но Стась не нуждался в собеседнике, вполне довольствуясь внимательным слушателем.
– Маньяки херовы, – говорил он, оживленно жестикулируя короткопалой рукой с зажатой в пальцах папиросой. – Житья от них нету, честное слово…
Сергей Дмитриевич вздрогнул, замер и прислушался. Слово «маньяки» резануло слух, как опасная бритва, – это слово уже давно не шло у него из головы, бесконечно повторяясь, как рефрен прилипчивой песенки.
– Изуродовали мне руку, – продолжал Стась, поддергивая рукав и демонстрируя почтительно внимавшему Мишане обмотанное грязным бинтом предплечье. – Пошел в поликлинику, а мне говорят: бытовая травма.
Хочешь, говорят, справку выпишем? Без оплаты… А на хера она мне нужна без оплаты?
– Ух ты, – сказал Мишаня, еще больше отвешивая нижнюю губу и благоговейно притрагиваясь корявым пальцем к повязке. – А чего?
– Что – чего? – не понял Стась.
– Чего изуродовали?
– А… Так общага же… Иду я это вечером с кухни, в руке чайник с кипятком, а эти козлы на пол наблевали. Ну, я и поскользнулся…
– Ушибся? – сочувственно спросил Мишаня.
– Вот дурак, – восхитился Стась. – Какой хрен ушибся – обварился, е-н-ть, как свинья…
Сергей Дмитриевич вздохнул. В этом был весь Стась.
Только он мог безропотно терпеть рядом с собой Мишаню, все время норовившего уронить напарнику на пальцы кирпич или вывалить на голову лопату раствора, и только он, Стась Яремский, мог поскользнуться на чужой блевотине и вывернуть на себя чайник кипятка…
Зато он не бродит по ночам, подумал Сергей Дмитриевич и совсем уж было собрался повернуться и тихо уйти восвояси, но тут проклятый недоумок