Отражение удара

мгновение в кухню вошла Алла Петровна и, хвала аллаху, застала их стоящими в разных углах и мирно беседующими на отвлеченные темы…
Вспомнив о жене, Сергей Дмитриевич задумался как вышло, что ему она сказала одно, а следователю – совсем другое? Я что же было на самом деле две версии полностью противоречили друг другу; по одной Жанна Токарева беседовала с ним о музыке, в то время как Алла Петровна мирно спала в своей постели, по другой же она помогала жене Сергея Дмитриевича мыть посуду, а мирно спал Сергей Дмитриевич.., мирно ли?
Вот этот вопрос и занимал его в первую очередь. То, что жена солгала следователю, можно было объяснить вполне убедительно: муж и жена – одна сатана, и нечего устраивать в доме следственный изолятор. Но в свете того, что произошло потом, провал в памяти выглядел довольно зловеще. Тут, на счастье, подошла очередь, и Сергей Дмитриевич не успел додумать мысль до конца. Он попросил у продавщицы бутылку дешевого вина, пачку сигарет и коробок спичек. Расплачиваясь, он почувствовал, что его тянут за рукав, и пережил кратковременное; но очень острое ощущение падения с огромной высоты, вообразив, что это вернулся майор Гранкин с ордером на арест. Нехотя обернувшись, он с облегчением обнаружил рядом не майора, а всего-навсего Стася Яремского, который совал ему в руку скомканную купюру.
– Митрич, возьми пузырек на мою долю, – попросил каменщик. – Выручай, трубы горят.
– Еще одну. – сказал Сергей Дмитриевич продавщице, и та, сделав недовольное лицо, со стуком, брякнула на прилавок еще одну бутылку бормотухи.
У Стася в кармане оказался складной нож, и Сергей Дмитриевич запоздало спохватился: по неопытности он и не подумал о том, как будет срезать полиэтиленовую пробку. Стась вообще оказался человеком запасливым: помимо ножа, в его хозяйстве обнаружился плавленый сырок и лежалое, сильно побитое плодовой мушкой яблоко. Они расположились на скамейке в сквере и откупорили бутылки – сразу обе, чтобы потом не возиться. Стась покромсал сырок толстыми ломтями и разрезал яблоко на четыре части. Сергей Дмитриевич внес свою лепту тем, что расстелил на скамейке носовой платок и выложил на эту импровизированную скатерть свежевскрытую пачку «Мальборо». Увидев сигареты, Стась уважительно подвигал тонкими рыжими бровями и сказал:
– О! Цивильные… Ты же, кажись, не куришь, Митрич?
– Теперь курю, – коротко ответил Шинкарев и закурил.
Первая затяжка прошла как по маслу, словно и не было десяти лет воздержания, только немного закружилась голова. Прислушиваясь к ощущениям, Сергей Дмитриевич вспомнил вычитанное где-то утверждение, что алкоголики, наркоманы и курильщики никогда не излечиваются от своих пагубных пристрастий: они вынуждены постоянно держать себя в руках, все время помня при этом, какой кайф они ловили когда-то. По собственному опыту он знал, что это чистая правда, и теперь, затягиваясь непозволительно дорогой при его доходах сигаретой, испытывал такое же облегчение, какое, наверное, ощущал Сизиф, когда его чертов булыжник, в очередной раз вырвавшись из рук, подскакивая, катился к подножию горы.
Он сделал богатырский глоток из протянутой Стасем бутылки, в полном соответствии с этикетом обтер горлышко ладонью и вернул бутылку каменщику. Тот тоже выпил и, осторожно вытянув из пачки Шинкарева сигарету, закурил. С видом дегустатора выпустив дым, он пожал плечами и сказал:
– Трава.
– Точно, – согласился Сергей Дмитриевич, чувствуя, что хмелеет, и широким взмахом отбросил куда-то в сторону наполовину выкуренную сигарету. – Доставай свои, Стась, Будем курить, как русские люди, а не как какие-то жидомасоны.
Одобрительно ворча, Яремский выложил на скамейку пачку «беломора». Пачка была мятой и грязной от долгого лежания в кармане спецовки, которую Стась никогда не стирал, совершенно справедливо полагая, что это бессмысленное занятие: все равно испачкается.
Шинкарев снова отхлебнул из горлышка. Пойло было отвратительное, но теперь, со второго захода, вкус показался вполне приемлемым. Он отломил кусочек плавленого сырка, понюхал и бросил в рот.
– Ты извини, Стась, – сказал он, жуя. – Я на тебя сегодня немного того.., наехал…
– Говно это все, – хрустя яблоком, ответил Яремский. – Работа – она и есть работа, чего про нее говорить. Я сам знаю, что раствор хоронить – последнее дело. Жизнь такая сучья, что сам не понимаешь, чего творишь.
– О! – Сергей Дмитриевич значительно поднял кверху палец. – Золотые слова! Это точно – сам не понимаешь… Давай-ка дернем еще.., для ясности.
Вечерело. На город опускались холодные сумерки.
На улицах зажглись фонари, замигали разноцветными сполохами огни реклам,