Отражение удара

Вот уж, действительно, явление Христа народу! Удивляюсь, как ты весь подъезд не перебудил воплями. Все грозился кого-то не то зарезать, не то утопить.., а может быть, все сразу, я не вникала. Все, хватит болтать, ступай в душ, на работу опоздаешь.
– Да ну ее к дьяволу, эту работу, – проскрипел Сергей Дмитриевич, держась за спинку кровати. Он никак не мог разогнуться – мешало головокружение и тупая боль в правом боку. Опустив глаза, он обнаружил на дряблой коже длинную красно-фиолетовую ссадину.
– Кто же это меня так? – вяло поинтересовался он.
– Надо думать, коллеги, с которыми ты пил. И не вздумай прогуливать. Мало мне того, что муж на старости лет в пьяницы записался, так он еще и в безработные метит.
– Ладно, ладно, – проворчал Сергей Дмитриевич, – понесла…
Пока он стоял под обжигающими струями душа, жена накручивала волосы. Делала она это тут же, в ванной, чтобы не таскаться с тяжелой коробкой по всему дому, и разговаривала с Сергеем Дмитриевичем сквозь занавеску. У Аллы было прекрасное качество – она не умела долго сердиться.
– А потом прибежала эта жирная корова со второго этажа – ну, у которой левретка, ты должен помнить. – и давай тараторить: маньяк, маньяк… Какой-то тип в кожанке и лыжной шапочке напал на бродячего мальчишку и хотел задушить удавкой…
Сергей Дмитриевич выставил из-за занавески намыленную голову.
– Что значит – бродячего? – спросил он. – Это же не собака…
– То и значит – бродячего. Ну, беспризорника… Какой-то малолетний бандит, их сейчас в Москве полно.
Представляешь, у него с собой оказалась лыжная палка, и он отбился. Пырнул этого маньяка острым концом, а потом, вроде бы, съездил по голове и убежал. Подрастет, сам маньяком станет.
Сергей Дмитриевич убрал голову. Он задумчиво ощупал бок и дотронулся до шишки над виском. На какую-то долю секунды он действительно ощутил себя маньяком.
Ему вдруг очень захотелось с ревом выскочить из ванны, срывая занавеску, набросить ее на голову жене и молотить по макушке чем-нибудь тяжелым, пока не замолчит.
Что она, в самом деле, заладила – маньяк, маньяк…
Подступившая к горлу злоба ушла так же внезапно, как возникла. Не ощущая ничего, кроме тупой апатии, Сергей Дмитриевич стал осторожно намыливать пострадавший бок. «Маньяк, – думал он, безучастно возя мочалкой по основательно заросшему жирком телу. – Это я – маньяк? Неужели все это относится ко мне? Господи, этого же просто не может быть! Я же мухи не обижу, всем известно!»
Он ополоснулся под душем и пошел завтракать. Кусок не лез в горло, в животе противно бурлило.
– Не могу, – сказал он, отодвигая тарелку. – Извини, тошнит.
Жена вздохнула и, вынув из холодильника, поставила перед ним загодя заготовленную кружку огуречного рассола.
– Водки на опохмелку у меня нет, – суховато сказала она. – Чем богаты, тем и рады.
– Спасибо.
Заискивающе поглядывая на жену, Шинкарев осушил кружку и сразу почувствовал себя лучше. Он обратил внимание на то, что ведет себя так, будто с ним не случилось ничего более серьезного, чем безобразная пьянка, и мысленно пожал плечами: а как еще ему себя вести? Несмотря на многочисленные свидетельства ночных похождений, переварить мысль о том, что все эти убийства, нападения и хулиганские выходки являются делом его рук, было совсем не просто. Через силу запихивая в себя бутерброд и запивая растворимым кофе, по вкусу напоминавшим отвар каменного угля, Сергей Дмитриевич придирчиво проинспектировал себя изнутри. Это оказалось нелегким делом: голова была словно ватой набита, и мысли увязали в этой вате, путались в ней, глохли, как крики в тумане, но Шинкарев не сдавался. Ему почему-то казалось важным разобраться с этим делом раз и навсегда, прийти к какому-то компромиссу и жить дальше, сохраняя хотя бы видимость согласия с самим собой.
Он искал и не находил в себе признаков безумия и кровожадности. При мысли о чужой крови его по-прежнему мутило, крови он боялся всегда и всякий раз болезненно морщился и отворачивался, когда какой-нибудь работяга из его бригады демонстрировал ободранный о ржавое железо палец, чтобы мастер своими глазами убедился в наличии производственной травмы. При взгляде на чужие увечья у Шинкарева подводило живот, мошонка становилась маленькой и твердой, как два холодных камешка в мешочке из толстой резины, а в самом интимном месте организма возникало болезненное ощущение, словно по нему щелкнули ногтем.
В голову Сергею Дмитриевичу снова пришла странная, почти потусторонняя мысль о кровожадной твари, притаившейся на задворках его сознания. Мысль эта не вызвала в нем никакого отклика: она была слишком надуманной, пригодной скорее