Отражение удара

воровали у него здоровье, хамы воровали его нервные клетки, набитые долларами рекламодатели воровали добрую половину времени, которое он мог провести у телевизора, получая простенькое бездумное удовольствие – одно из очень немногих доступных удовольствий. Что удивительного, если человек в такой ситуации свихнулся? Конечно, если все начнут убивать за здорово живешь, то ничего хорошего из этого не выйдет, но он-то ни в чем не виноват! Он болен, и вылечить его не может никто. Сумасшедший дом ничуть не лучше тюрьмы, а в чем-то, пожалуй, даже хуже, и все, на что он может там рассчитывать – это издевательства санитаров и, в лучшем случае, лошадиные дозы транквилизаторов, которые превратят его в тихого идиота.
На мгновение Сергей Дмитриевич почувствовал страшное одиночество и обреченность загнанного в угол зверя. Но это состояние длилось только мгновение. «Поймайте сначала, – в совершенно несвойственной прежде ему манере подумал Шинкарев, – а там посмотрим.» Страх остался, но теперь Сергей Дмитриевич мог его контролировать, не позволяя животному ужасу затмевать разум.., сколько бы там его ни осталось.
– Шинкарев, – пробился в сознание настойчивый голос жены, – Шинкарев, ты меня слышишь, или все еще в прострации?
Сергей Дмитриевич вздрогнул и вернулся к реальности.
– Конечно, слышу. Задумался просто. Ты о чем-то спрашивала?
– Да как тебе сказать… Я спросила: может быть, ты мне все-таки объяснишь, по какому случаю вчера фестивалил?
Сергей Дмитриевич быстро и привычно, словно всю жизнь вел двойное существование, взвесил плюсы и минусы и решил, что полуправда будет предпочтительнее заведомой лжи, – Это из-за твоей Жанны, – сказал он. – Вчера ко мне на работу приходил следователь. Он сказал, что ее убили. Ну, я и расстроился немного…
– Ничего себе немного, – вставила жена.
– Ну, много… Какая разница? Ее ведь этим не вернешь. Да и испугался я, признаться. Я же, судя по всему, был последним, кто видел ее живой.., если, конечно, не считать убийцу. Кстати, – спохватился он, – а что это тебе взбрело в голову сказать, будто она помогала мыть посуду? Если бы я ляпнул, что мы с ней беседовали о музыке, могла получиться полная ерунда.
– Я надеялась, что у тебя хватит ума промолчать, – ответила Алла Петровна. – Зачем мне нужно, чтобы моего мужа таскали на допросы и держали под подозрением, как какого-то маньяка? И потом, сразу же пошли бы пересуды: а что это за ночные разговоры на кухне? Да еще при живой жене! Представляешь, что можно насочинять?
– Все, что угодно, – согласился Сергей Дмитриевич. – До группового секса включительно.
– Вот именно. А сказать, что она ушла со всеми, я не могла. Гостей наверняка будут опрашивать. К чему явное вранье? Тем более, что ты ни в чем не виноват.
– Спасибо, – с чувством сказал Сергей Дмитриевич. – Вечно ты меня, дурака, выручаешь. Что бы я без тебя делал?
– Да уж… Осторожнее надо быть, Шинкарев.
Сергей Дмитриевич вскинул глаза от тарелки и подозрительно посмотрел на жену. Алла Петровна ответила прямым, твердым взглядом. Этот взгляд напоминал каменную стену: разгадать по нему мысли Аллы Петровны было невозможно. «Неужели знает? – метнулась в сознании Сергея Дмитриевича паническая мысль. – Неужто догадалась?
– В каком смысле? – спросил он. – Что значит осторожнее?
– Это значит, что надо меньше пить, – спокойно ответила жена. – Вечно ты по пьянке попадаешь в какие-то истории. Недотепа ты у меня, Сережа. Пить тебе совсем нельзя. Был бы бабой, насиловали бы тебя на каждом углу. Сто граммов налил и действуй.
– Скажешь тоже, – неловко ерзая, проворчал Сергей Дмитриевич. Он испытывал смущение: жена была абсолютно права, но от этого слова не делались менее обидными.
Алла Петровна заметила и правильно поняла его смущение.
– Пойми, я не хочу тебя ранить, – мягко сказала она, – но это правда. Пить тебе нельзя. Совсем нельзя, понимаешь? Лучше, если это скажу тебе я, потому что я тебя люблю и понимаю, как никто на свете.
«Это точно, – подумал Сергей Дмитриевич. – Только она меня и может понять. Как в песне поется: ты у меня одна… Может, сказать ей? Она меня любит, не предаст».»
Он вовремя спохватился и поймал себя за язык.
Признаваться жене в том, что с ним происходит, нельзя ни в коем случае. Во-первых, неизвестно, как она это воспримет, а во-вторых, Сергей Дмитриевич очень боялся, что темному двойнику не понравится откровенность дневного собрата. Чего доброго, монстр решит, что жена представляет для него опасность, и в одно прекрасное утро Сергей Дмитриевич проснется рядом с растерзанным трупом.
– Все, все, – смущенно пробормотал он, – больше не буду. Честное слово.