Отражение удара

Все, завязал.
Он поймал себя на том, что думает о своей свихнувшейся половине, как об отдельном человеке. «Что ж, – решил он, – ничего удивительного. Привыкаю. Мозг привыкает и ищет способы защиты. Так и надо себя вести: как будто у меня вдруг объявился сумасшедший брат-близнец, о котором никто не знает и существование которого надо тщательно скрывать от всего мира.
Иначе, наверное, и не получится, а то я окончательно рехнусь».
Закончив завтрак, он спокойно оделся. Перед тем, как уйти на работу, открыл стенной шкаф и выдвинул ящик с инструментами. Как и следовало ожидать, его любимой отвертки с ручкой из прозрачной, похожей на застывший мед пластмассы, на месте не оказалось.
На всякий случай он пошарил в глубине шкафа, но и там не было. Сергей Дмитриевич не удивился. Именно этого он ожидал и точно знал, куда подевалась его любимая отвертка. Он пожал плечами, поставил ящик на место и закрыл шкаф.
Более или менее отчистив куртку, он надел ее, нахлобучил шляпу, прикрывая ссадину на лбу, и отпер дверь. Жена вышла проводить, и он снова поразился тому, какая она до сих пор красивая. Ее не портил даже завязанный поверх бигуди старый платок, и, обнимая жену, мягкую и податливую под скользким шелком халата, Шинкарев испытал прилив настоящей нежности… и не только.
– Эх, – сказал он, – давненько мы с тобой не упражнялись, мать.
– В чем это? – игриво спросила Алла Петровна, прижимаясь к нему низом живота и усиливая мужнино возбуждение.
– В том самом. Может, правда, на работу не ходить? Авось, не выгонят. Где они другого дурака найдут на такую зарплату?
– На бирже. Иди, иди, сексуальный маньяк. Я никуда не денусь, у меня сегодня отгул, так что ты еще свое получишь. Ступай, герой-любовник, и больше не напивайся.
– Ну, я же обещал.
Он ушел, испытывая небывалый в последнее время душевный подъем. Возможно, заключенное с ночной половиной перемирие было кратковременным, но сейчас в его душе царили мир и спокойствие. Он вежливо поздоровался с поднимавшимся навстречу соседом. Тот опять был с головы до ног в камуфляже и, судя по всему, возвращался со своей утренней зарядки, которая нормального человека за три дня вогнала бы в гроб. Сосед ответил с отменной вежливостью. Он был чем-то симпатичен Сергею Дмитриевичу, и Шинкарев искренне сожалел о том, что в беспамятстве изуродовал его машину.
Машина, впрочем, уже стояла на своем обычном месте во дворе и выглядела как новенькая. Это порадовало Сергея Дмитриевича, потому что давало понять: пусть далеко не все, но кое-что в этом сумасшедшем мире можно починить и исправить.
На работе он первым делом отправился на растворно-бетонный узел, чтобы лично договориться насчет десяти кубов бетона для заливки новой грузовой рампы на складе готовой продукции. Заказать бетон можно было и по телефону, но из-за цементной пыли похожие на истощенных мельников оператор РБУ и его помощник очень любили знаки уважительного внимания, так что личный визит давал шанс получить бетон в первую очередь. Сергей Дмитриевич угостил их вчерашним «Мальборо», рассказал бородатый анекдот и, улучив момент, незаметно швырнул в громыхающее жерло самой большой бетономешалки свернутую в тугой ком старую лыжную шапочку.

Вернувшись с зарядки, которая Шинкареву, да и не ему одному, казалась какой-то чрезвычайно изощренной разновидностью самоистязания, Илларион Забродов сразу же отправился в душ, чтобы смыть трудовой пот. Ухая и крякая под тугим контрастным дождиком, он с неудовольствием посматривал на круглое окошко в стене ванной. Ночной визит Репы был похож на фрагмент бредового сна, но Илларион ни минуты не заблуждался на сей счет: все это было на самом деле, а не привиделось.
«И ведь всегда у меня так, – сердито думал он, медленно ворочаясь под ледяными струями. – То месяцами живу, как трава, пью чаек с Пигулевским и коньячок с Мещеряковым, а то накатит такая полоса, что не знаешь, за что хвататься. Валится на голову всякая дрянь, как кирпичи из кузова самосвала, только успевай уворачиваться. Задвижку, что ли, на окно привинтить?
Да ну ее к черту. Вот уж, действительно, после обеда горчица…»
Вспомнив о Пигулевском, Илларион спохватился: старик давно зазывал на чашечку чая. Забродов улыбнулся. Чашечка чая у Марата Ивановича всегда оборачивалась двумя-тремя часами, после которых у Иллариона порой ощутимо саднило горло: старик был ярым спорщиком. Спорить он мог о чем угодно – яростно, до хрипоты, напрочь забывая о приличиях и периодически переходя на личности. Без этого он скучал и начинал чахнуть. До предела насыщенная магнетизмом атмосфера самозабвенного спора оказывала на нервную систему Марата