Отражение удара

как маятник. – А я вот живу в постоянном страхе. Вчера, например, такого ужаса натерпелся! Даже не вчера, а уже сегодня, ночью.
Я в магазине засиделся.., честно говоря, своего Тиниуса рассматривал.., и вдруг рев, визг, грохот! Два каких-то молодчика на джипе не вписались в поворот. Хорошо, что напротив магазина кто-то оставил грузовик. Водитель сразу умер, а пассажира, такого же дурака, «скорая» увезла.
– Что же тут хорошего?
– Ну, а если бы в витрину? Да бензобак взорвался бы? Что тогда?
– Тогда, Марат Иванович, тебе было бы уже все равно.
– Не надейся, – огрызнулся старик, – не дождешься. Зря я тебя в завещании упомянул, теперь через слово на могилу мне намекаешь.
– В завещании? Меня? Интересно, что же ты там написал? «Скажите Забродову, что он неуч и солдафон»?
– Примерно так. А если серьезно, то я тебе решил кое-какие книги оставить. Знаю, что квартира у тебя маленькая, так я самое ценное отобрал. А остальное – в библиотеку…
– Ну, Марат Иванович, что-то рано ты засобирался…
– Возраст, Илларион, возраст. В моем возрасте все свои дела нужно держать в порядке и вовремя платить по счетам – просто так, на всякий случай. Но особенно не радуйся, я еще вас всех переживу. Хотя не дай бог, конечно…
Они вышли из подвала. Марат Иванович запер дверь и, широко шагая, устремился к продавщице.
– Вот что, Машенька, – начал он, но девица не дослушала. Выскочив из-за кассы, она с визгом умчалась в кабинет, захлопнула за собой дверь и заперлась на задвижку.
– Что это с ней? – удивился Пигулевский, оборачиваясь к Иллариону.
Забродов корчился от хохота, держась одной рукой за живот, а другой за прилавок, чтобы не упасть.
– Ну вот, – простонал он сквозь смех, – опять ее напугал. Сбежит она от тебя, помяни мое слово. Она сейчас, наверное, в психушку звонит, «скорую» вызывает…
– Да почему?!
– Марат Иванович, милый ты мой… Ой, не могу…
Ты посмотри, что у тебя в руке!
Пигулевский опустил глаза, и его взгляд встретился с остекленевшим взглядом дохлой крысы.
– Ну и денек, – сказал Марат Иванович.
– Золотые твои слова, – поддакнул Забродов.

Аполлон Степанович Пряхин был наречен Аполлоном не просто так, а со смыслом. Его отец был скульптором, а мать художницей – давно, еще до войны. Тогда же, до войны, в этой творческой семье родился младенец мужского пола, которого восторженные родители назвали Аполлоном, по молодости лет ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что звучное имя неважно сочетается с отчеством и, тем более, с фамилией.
Аполлону Пряхину было пять лет, когда началась война. Отец сразу же ушел на фронт и погиб чуть ли не в первой атаке – он мастерски лепил, но стрелял отвратительно, и вдобавок плохо видел. Мать по дороге в эвакуацию подхватила сыпной тиф и умерла, не доехав до места.
Аполлон Пряхин остался один.
Он сменил двенадцать детских домов. В одних было чуть лучше, в других – хуже, но в целом это было немногим веселее, чем, скажем, попасть в концлагерь к немцам или на лесоповал в родную Сибирь. Понял он это гораздо позже, а тогда голод и постоянные унижения казались ему неотъемлемой частью существования. Так жили все, чем он лучше?
Он был даже хуже, потому что его звали Аполлоном.
Когда молодая учительница показала ученикам фотографию голого мужика и сказала, что вот это и есть Аполлон, Пряхину два месяца не давали прохода. «Аполлон, покажь лица!» – слышал он днем и ночью. Он дрался, ему разбивали физиономию – жизнь шла своим чередом, и в конце концов его оставили в покое.
Как его только ни называли! Аполошкой. Аполошей.
Аполком (это было в недавно освобожденной Белоруссии. «Ты, Аполак, хадзи сюды», – говорили ему). Полоном. Баллоном. Толей. Почему-то Пашей И даже, черт побери, Полей.
За «Полю» он тоже дрался. Впрочем, в этом он был не оригинален – дрались все.
Потом он, как ни странно, вырос, правдами и не правдами вернулся в Москву, поступил учеником токаря на завод и проработал на нем до пенсии, став незадолго до этого знаменательного события бригадиром. Жениться он так и не собрался – возможно, помешало имя, а может быть, была для этого какая-то другая причина.
Может быть, он всю жизнь стеснялся показать кому-нибудь свои яйца – они были не такие аккуратные, как у настоящего Аполлона.
Квартиру Пряхину дали в центре. Его долго обходили очередью, а потом вдруг спохватились, устыдились – так считал Аполлон Степанович; бывалые же и более практичные люди полагали, что профсоюзные боссы просто струхнули в ожидании проверки и выделили из резервного фонда очень уютную, хотя и небольшую однокомнатную квартирку в старом