Отражение удара

веками показались Иллариону мутноватыми, а выражение лица было снисходительным, как у спустившегося с Олимпа небожителя, «Не заводиться», – напомнил себе Илларион.
– Давайте, давайте, не стесняйтесь, – протягивая руку к книге, продолжал Старков.
– Благодарю вас, – вежливо сказал Илларион и неожиданно для себя закончил:
– Не стоит.
Рука Старкова замерла на полпути и медленно опустилась. Так же медленно снисходительность на его лице сменилась выражением удивления. «Да какого дьявола, – подумал Илларион. – Сам напросился. Он же не испытывал душевных мук, выпуская в свет эту белиберду стотысячным тиражом!»
– Почему не стоит, позвольте узнать? – с плохо скрытым пренебрежением поинтересовался литератор.
– Просто потому, что эта книга мне не нужна, негромко ответил Илларион, стараясь не привлекать внимания.
– Зачем же вы тогда пришли? – спросил Старков.
От него сильно пахло коньяком, и Илларион пожалел, что все-таки не выдержал и ввязался в спор.
– Из любопытства, – признался он. – Меня заинтриговало название.
– А содержание, значит, не заинтриговало?
– Мне не хотелось бы это обсуждать. По крайней мере, здесь и сейчас.
– Нет, позвольте! Почему же не здесь? Здесь все свои, мне стесняться нечего.
– Так уж и нечего?
– Гм, – Старков сбавил тон, да и лицо его приняло почти нормальное выражение. – Вас явно что-то не устраивает, и не устраивает сильно. Почему бы нам это не обсудить? Читательская критика, знаете ли, порой идет автору на пользу. Или вы вообще не читатель?
– Отчего же. Я читал ваши книги и смотрел ваши фильмы, и они мне понравились. Это была очень добротная и довольно честная проза.
– Но? Ну, продолжайте. Вы меня уже похвалили, теперь настало, как говорится, время правды. Переходите к критическим замечаниям, прошу вас.
– Простите, – сказал Илларион, – но критиковать можно то, что достойно критики. А это, – он дотронулся до блестящей обложки, – обыкновенная халтура на уровне мелкого хулиганства.
– Довольно резкое замечание, – сказал Старков, натянуто улыбаясь. – Я бы сказал, что оно граничит с личным оскорблением.
– Как и ваша книга, – добавил Илларион. – Я понимаю, что в наше время все вынуждены зарабатывать деньги. Творческие люди тоже периодически хотят есть, – Вот именно, – вставил Старков.
– Да ради бога! Это же святое дело, и сугубо личное вдобавок. Ну, написали бы триллер какой-нибудь, что ли. Публика была бы довольна. Зачем же вы беретесь исследовать предмет, в котором ничего не смыслите и о котором ничего не знаете, кроме того, что он вроде бы существует? Да еще и рекламируете плод своей фантазии как документальную книгу. Кстати, фантазия у вас бедновата. Не ожидал, признаться.
– Однако, – протянул Старков. Илларион заметил, что он борется с раздражением. «Ох, зря я это все затеял», – снова подумал он. От его внимания не укрылось то обстоятельство, что люди вокруг начали прислушиваться к разговору – некоторые с недоумением, а некоторые и с плохо скрытым злорадством. «Ох, зря. Кому это все нужно?»
– Простите, – сказал он. – Я сожалею, что затеял спор. Надпишите мне экземпляр, пожалуйста, и я пойду Патриарх детской литературы, в одиночестве двигавший по доске шашки, вдруг рассмеялся дробным старческим смехом и немедленно закашлялся. Пузатый Костенька принялся осторожно колотить мэтра по спине, косясь на Иллариона, как на полоумного. Старков заметно побледнел. «Черт меня все время за язык тянет, – с огорчением подумал Илларион. – Прав Мещеряков Язык мой – враг мой. Ох, что сейчас начнется…»
– Послушайте, – сквозь зубы сказал Старков, – не знаю, как вас…
– Забродив.
– Забродов… Никогда не слышал.
– Ну, еще бы.
– Ладно, неважно. Так вот, Забродов, усвойте раз и навсегда, что я не нуждаюсь в подачках. Я еще не выжил из ума… – Старков почти незаметно покосился на классика, который, забыв про свои шашки, внимательно прислушивался к их разговору, всем своим видим выражая глубочайшее удовлетворение. Илларион понял, что Старкову очень хочется добавить: «Как некоторые», но литератор сдержался. Впрочем, классик его, кажется, прекрасно понял, потому что немедленно отвесил иронический полупоклон. – Я не нуждаюсь в подачках, – повторил Старков. Классик оскорбительно вздернул кверху кустистые седые брови, но никто, кроме Иллариона, этого не заметил. – И не потерплю публичных оскорблений.
– Я ведь сразу сказал, что не хочу обсуждать эту тему, – напомнил Илларион.
– А я хочу!
– Тогда чем вы недовольны?
– Тем, что вы, кажется, решили, что можете учить меня, как писать книги.
– Отнюдь.