Отражение удара

позволяло общее одеяло, и ощущая себя окаменевшим бревном, миллион лет пролежавшим в песке. Вдруг она зашевелилась, прижалась всем своим упругим, горячим телом к его каменному боку и тихо прошептала в самое ухо, щекоча его рассыпавшимися волосами:
– Давай…
– Что? – не поверил он. – Как… А как же, ведь у тебя… Ты говорила, что началось…
– Не болтай, – шепнула она. – Началось и кончилось. У женщин так бывает, особенно у таких старух, как я. Давай, дурачок, я соскучилась.
Мозг Сергея Дмитриевича бунтовал, полагая такую идею противоестественной, но организм гнул свое, и он медленно, робко обнял жену непослушными руками. Она выгнулась, поворачиваясь так, чтобы ему было удобно, и он махнул на все рукой, медленно погружаясь в ее тепло.
Потом, уже засыпая, он услышал ее голос:
– Я тебя никому не отдам. Слышишь?
– Слышу, – пробормотал он сквозь сон. – Что ты говоришь?
– Муж и жена – одна сатана, – сказала она с хриплым грудным смешком. – Сережа, – позвала она вдруг, – Сережа, погоди, не спи.
– Ммм? – промычал Сергей Дмитриевич, понимая, что надо бы проснуться, но не в состоянии разлепить веки.
– Сережа, ты выбросил второй чулок?
Шинкарев разом пришел в себя и сильно вздрогнул.
– Н-нет… Не успел…
Врать было бесполезно, да он и не хотел больше врать – по крайней мере, ей. Муж и жена – одна сатана, и она с блеском это доказала.
– Отдай мне, – попросила она. – Прямо с утра отдай.
– Зачем? Сам выброшу.
– Не надо выбрасывать. Я хочу его надеть.
– На голову? – спросил он и понял, что сморозил глупость даже раньше, чем она рассмеялась.
– Вот чудак… Что за странная мысль? На ногу. Мне кажется, что в одном чулке будет даже пикантнее.
Это был удар ниже пояса. Отброшенное одеяло полетело в сторону, и он набросился на нее так, как не набрасывался даже в первый год семейной жизни. Это длилось гораздо дольше, чем обычно, и Шинкарев весь покрылся испариной, хотя обычно не слишком утруждал себя в постели, предоставляя потеть жене.
Когда это, наконец, закончилось, и он, обессилев, упал лицом в подушку, она набросила на него одеяло, поцеловала в безволосую макушку и шепнула:
– Спи, родной. Я с тобой, не бойся.
Шинкарев не услышал – он спал.
…Проснувшись, он ощутил странный дискомфорт.
Зверски болела голова, но дело было не только в этом.
Попробовав шевельнуться, он обнаружил, что связан по рукам и ногам бельевой веревкой.
Сон, подумал он и огляделся. Страшный сон…
Алла Петровна сидела на пуфике у его изголовья и смотрела на него страшными, глубоко запавшими глазами, обведенными темными кругами. Посмотрев на жену, он решил, что это точно сон: за одну ночь жена не могла так сильно постареть.
Голова трещала так, что, казалось, вот-вот развалится. Он что-то не мог припомнить, чтобы во сне у него что-нибудь болело. Неужели это было наяву?
– Что случилось? – спросил он. – Кто меня связал?
– Я, – ответила Алла Петровна. Только сейчас он заметил, что шея у нее плотно, в несколько слоев, обернута цветастой косынкой, которую она обычно повязывала поверх бигуди. И голос». Голос у Аллы Петровны был хриплый, как у алкоголички с двадцатилетним стажем.
– Ты что, простудилась? – спросил он просто для того, чтобы не молчать. Лежать перед ней голым и связанным было невыносимо странно.., да нет, пожалуй, не странно, а страшно.
– Да, – прохрипела она, медленно, как в кошмарном сне, развязывая косынку. Наконец, косынка, упала, и он увидел на белом, как мрамор, горле темные следы, которые складывались в отчетливый отпечаток пятерни. – Мне пришлось ударить тебя по голове лампой.., сильно ударить.., и связать. Я боялась, что ты очнешься и…
– Что здесь было?! – крикнул он и сморщился от нестерпимой боли в голове – настольная лампа у них была большая, на увесистой бронзовой подставке.
– Разве ты не видишь? – с какой-то покорной обреченностью спросила она. – Ты изнасиловал меня и пытался задушить. Ты рычал. Ты.., ты был не ты.
Шинкарев заплакал. Слезы текли по щекам, и он чувствовал, как намокает подушка, но не мог утереться – руки были связаны.
– Да, – прошептал он, – это был не я.
Она пересела на кровать, погладила его по остаткам волос и стала неумело, дергая и причиняя ему боль, развязывать веревки.
– Я с тобой, – шептала она. – Я тебя не брошу. Я тебя вылечу, хороший мой, любимый Сергей Дмитриевич Шинкарев плакал.

Дождя не было, но он готов был начаться в любую минуту. Тучи шли над крышами микрорайона, как наступающие войска, и их неумолимое движение легко было засечь невооруженным глазом.