Отражение удара

лесу с пистолетом в руке или, наоборот, пыхтя, карабкался на двенадцатый этаж по темной лестнице – опять же, с пистолетом в одной руке и с рацией в другой. «Развлекается, сволочь, – несправедливо подумал Мещеряков. – Не сидится ему в кабинете. Легендарный комдив – впереди, на лихом коне… Такой же хулиган, как и Забродов».
Сорокина ему удалось поймать только в воскресенье утром, позвонив к нему домой.
– Он еще спит, – сообщила ему по телефону полковничья жена приглушенным голосом.
– Мне очень жаль, – сказал ей Мещеряков, успевший за сутки взвинтить себя до состояния, близкого к нервному срыву, – но дело очень срочное. Разбудите его, пожалуйста.
Было восемь утра, и Мещеряков решил, что полковнику милиции стыдно дрыхнуть допоздна – даже в воскресенье.
В трубке воцарилось долгое молчание, а потом заспанный голос Сорокина раздраженно прорычал:
– Какого черта?
– Здравствуй, полковник, – грубовато сказал Мещеряков. – А ты здоров дрыхнуть. И в трубку рычишь, как генерал. А если бы на начальство нарвался?
– Мое начальство знает, что я лег час назад, – проворчал Сорокин. – Это ты, Мещеряков? Конечно, ты, у кого еще ума хватит…
– У Забродова, например, – сказал Мещеряков, стискивая зубы – нервишки у него расходились прямо-таки непозволительно. «Дерьмо, – подумал он. – Посадят Иллариона – плюну на все, переодену в гражданку пяток ребят и расковыряю зону к чертовой матери.
А Гранкина перееду на служебном автомобиле. Шофера потом как-нибудь отмажу. Нажму на гаишников, и окажется, что майор Гранкин в пьяном виде выскочил на проезжую часть. О чем я думал, когда сдал этому менту Забродова? Эх ты, полковник…»
– Да, у Забродова ума хватит, – согласился Сорокин. – Как у него дела, кстати?
– Бывает хуже, но редко. Он в СИЗО.
– Мать-перемать… В чем дело?
– Не по телефону.
– Ах, чтоб тебя… Ты где? Подъехать сможешь?
– Через полчаса буду.
– Ага, давай. Я спущусь.
Прежде, чем Сорокин положил трубку, Мещеряков успел расслышать отдаленный женский голос, который весьма категорично объяснял Сорокину, что тот сошел с ума, если думает, что его выпустят из дома. Несмотря на снедавшее его беспокойство. Мещеряков улыбнулся: наша служба и опасна, и трудна…
В этом плане Мещерякову было проще, чем Сорокину: жена опять была за границей, на этот раз в Вене, на каком-то очередном не то симпозиуме, не то коллоквиуме. Она так часто разъезжала по заграницам, что Мещеряков порой в шутку подумывал о том, что было бы неплохо завербовать ее для работы в разведке, а Забродов так и вовсе во всеуслышание заявлял, что жена Мещерякова не просто полковница, но и сама является полковником внешней разведки и именно по этой причине появляется дома раз в месяц на неделю. «Что вы ржете, дурачье? – раздраженным тоном спрашивал Забродов у благодарных слушателей. – Вы что думаете, она в нашей разведке служит? Держите карман шире!
Моссад, дорогие россияне! Приедет она домой, скачает из Мещерякова информацию, и обратно в Вену, а там уже друг-полковник Рабинович ждет-дожидается, шекели на баксы меняет, чтобы было чем заплатить ценному сотруднику…»
Да, Забродов, подумал полковник с невольной улыбкой. Вот и довел тебя твой язык до беды. Это же надо было додуматься: втолковывать писателю, что он написал дерьмовую книгу!
Он уже знал, в чем дело, из вчерашних утренних газет, и теперь, когда сидел за рулем своей машины, поджидая Сорокина, пахнущий свежей типографской краской экземпляр «Спецназа в локальных войнах» лежал у него под рукой. Мещеряков успел пролистать книгу и удивлялся только одному: как это Забродов не попытался забить ее в глотку этому писаке. Поперек, мать его… А уж если не попытался сразу, то потом наверняка плюнул и махнул рукой. Это же надо быть полным психом, чтобы предположить, что Забродов полночи сидел в гараже и поджидал писаку, чтобы свести счеты.
Мещеряков вздохнул: уж кто-кто, а он-то знал, что правда и правосудие порой имеют очень мало общего.
Упечь человека за решетку – плевое дело.
«Ни хрена у вас не выйдет, – решил Мещеряков. – В крайнем случае, я его действительно отобью и переправлю за бугор под надежным прикрытием. Вот только сам он вряд ли на это согласится. Он ведь у нас с придурью, блаженный. Выдернешь его из зоны, а он, вместо того, чтобы уехать и жить себе спокойненько в особнячке на берегу Ла-Манша, полезет выяснять, кто прав, кто виноват. Выяснит, свернет виноватому шею, и опять придется его выручать».
«И выручишь, – сказал он себе. – Он столько раз тебя выручал, что с ним до самой смерти не расплатиться. Служба службой, но с годами начинаешь понимать, что есть вещи поважнее очередных званий,