Отражение удара

уже достаточно далеко, чтобы не опасаться преследования разгневанной полковницы, а зря жечь бензин не хотелось.
Сорокин набрал номер, держа сигарету в углу рта и морщась от разъедавшего левый глаз дыма.
– Дежурный? Сорокин беспокоит. Да, да, взяли, все целы… Ну, ты что, сам не знаешь? Слушай, некогда мне с тобой трепаться. Что там по делу Старкова? У Гранкина? А Гранкин там? Да сам знаю, что воскресенье… Мало ли – а вдруг? Дело-то серьезное… Что – ясно? Кому это все ясно? Это вам с Гранкиным все ясно, а мне вот не ясно, а наоборот, очень даже облачно… Позвони-ка ему домой. Да, трубку не клади, я здесь, у аппарата подожду. Ага, давай.
Он опустил трубку на колени и сказал Мещерякову:
– Домой звонит.
Мещеряков кивнул, показывая, что он все слышал и понял.
– Сейчас мы это дело проясним, – сказал Сорокин и поднес трубку к уху. – Алло… Ну, что? Где? На какой, к дьяволу, рыбалке?! Ах, на карася… Ну, я ему покажу карася. Что? Что надо, то и натворил. Твое дело дежурить, а не сплетни собирать. Вот именно. Вот и дежурь.
Ага, давай, всплакни, маме пожалуйся… Ну, все, все, отстань, некогда мне с тобой. Все равно ничего не скажу.
Все, будь здоров.
Он вернул трубку Мещерякову и развел руками.
– На карася уехал. Куда – жена то ли не знает, то ли не говорит. Ох уж мне эти милицейские жены!
Он посмотрел на Мещерякова и успокаивающе похлопал его по колену.
– Да ты не расстраивайся, полковник, – сказал он. – Завтра займусь этим прямо с утра. Ну, переночует он еще разок в изоляторе…
– Вот удовольствие, – проворчал Мещеряков.
– Удовольствие, конечно, ниже среднего, но тут уж ничего не попишешь. Разве что ты решишь взять тюрьму штурмом.
– Гм. – Под внимательным взглядом Сорокина Мещеряков смутился и отвел глаза. – Честно говоря, была у меня такая мысль…
– Не валяй дурака, полковник, – серьезно сказал Сорокин. – Потерпи немного. Обещаю, что сделаю все возможное и невозможное.
– А если этого не хватит?
– Надеюсь, что хватит.
Мещеряков не стал настаивать. В конце концов, нечего впутывать в это Сорокина. Пусть его совесть будет чиста.
Он отвез Сорокина домой и даже проводил до квартиры, чтобы хоть немного смягчить его участь.
Жена Сорокина, поворчав, действительно смягчилась и напоила обоих чаем – она была довольна, что муж все-таки вернулся, да и Мещерякова она уважала как человека серьезного и положительного. Прихлебывая обжигающий чай, Мещеряков подумал, как хорошо, что телепатии не существует: прочтя его мысли, симпатичная мадам Сорокина напрочь утратила бы веру в человечество.

Аппетита у них не было, и они решили на завтрак ограничиться чаем.
Шинкарев заметил, что жене больно глотать, и поспешно отвел глаза, чтобы не смотреть на ее осунувшееся лицо и снова вернувшуюся на шею цветастую косынку. Вместо этого он опустил глаза и принялся с тупым изумлением разглядывать свои руки. Только вчера он думал о том, что никогда не сможет намеренно причинить жене боль, и в эту же ночь пытался задушить вот этими самыми руками. Если бы под руку Алле не подвернулась лампа, он, как и боялся когда-то, проснулся бы рядом с окоченевшим трупом. «Вот тогда бы я точно сошел с ума, – подумал он, – окончательно и бесповоротно». Мысль эта показалась ему плоской и бесцветной, более того – лживой. Ведь не сошел же он с ума, узнав, что пытался ее убить. Что с того, что покушение не удалось? Главное, что он пытался, и ничего с ним при этом не случилось, разве что появилась новая шишка на голове. Никакого, черт его подери, сумасшествия…
– Прости, – продолжая смотреть на руки, тихо сказал он.
– Пустое, – откликнулась она хриплым шепотом. – Это не ты, это болезнь. Надо лечиться, Сережа, Надеюсь, ты это понимаешь?
– Ты.., ты давно догадалась?
– Я подозревала с самого начала. Помнишь ту изрезанную дверь? Я тогда собралась выбрить под мышками.., извини за подробность.., вот.., сунулась в шкафчик, а лезвий нет. И пальцы у тебя были порезаны, я видела.
И вообще, врать ты не умеешь. Можешь обмануть кого угодно, только не меня.
– Проклятье… Почему же ты молчала? Видишь, как все кончилось. Я ведь мог тебя убить. Неужели тебе не страшно?
– Разве можно бояться человека, которого любишь?
И потом, я не была уверена. Что бы я тебе сказала?
– Это да…
Некоторое время они помолчали. Шинкарев рассеянно потирал запястья, на которых все еще виднелись следы веревок, и боролся с подступавшими слезами. Он подумал, что стал ненормально много плакать, глаза у него все время были на мокром месте.., собственно, подумал он, почему бы и нет? Есть от чего заплакать.
У него было