Судьба может нестись вскачь, может неторопливо ползти или лететь, то поднимая своего подопечного к небесам, то роняя в пропасть, но всегда случается день, когда ни одно зеркало мира не может ответить на вопрос: кто ты? Остаются только чужие взгляды, которым раньше не придавал значения.
Авторы: Иванова Вероника Евгеньевна
и стал мужчиной.
— Разве, h’anu? Что-то я сам не замечаю своей… взрослости.
— И не заметишь, — успокоил меня Мерави. — Время внутри всегда течёт иначе, чем снаружи, так уж повелось… Я вот до сих пор кажусь себе молодым красавцем, а остальные видят больного старика.
— Ну уж, и больного! Ты проживёшь ещё много-много лет, и повторишься в своих внуках и правнуках… Насколько помню, у тебя есть и сын, и дочери, так что, не жалуйся на жизнь: она ведь может решить, что ты, и в самом деле, ею недоволен!
— И он ещё не хочет верить моим словам! — морщинистые ладони выскользнули из складок мекиля в возмущённом жесте. — Ты вырос, Джерон. Хотя… Мне всегда казалось, что ты только притворяешься ребёнком.
— И вовсе я не притворялся! — настал мой черёд возмущаться. — Я хотел им быть… Плохо получалось, да?
— По-разному… Но теперь ты понял, что тебе больше к лицу?
— Скорее нет, чем да. Не хочется понимать. Лениво.
— Ты устал, вот в чём состоит твоя лень, — заявил Мерави. — Когда от сил остаётся крохотная капля, её начинаешь беречь, отказываясь от дел и размышлений… Но не стоит так поступать. Боишься ослабеть раньше времени? Зря: как только этот источник будет вычерпан до дна, его снова наполнит живительная влага… иного свойства, быть может, но наполнит. Обязательно!
— Пожалуй, ты прав, h’anu… Но я боюсь опустеть. Очень боюсь.
— Это пройдёт, — старик подошёл ко мне и коснулся моего лба прохладными, чуть шершавыми пальцами. — Страх тоже со временем устаёт пугать. И тогда возникает то, что люди называют отвагой, хотя, на самом деле… Ты близко подошёл к означенному пределу, если можешь сознаться, что боишься. Ещё один шаг — и… Я верю: ты сделаешь этот шаг. В тебе есть то, что сильнее любой отваги.
— Что же, h’anu?
— Чувство долга.
— О, ты наделяешь меня сокровищами, которыми я вовсе не владею! — пробую отшутиться, но Мерави качает головой:
— Просто ты заглянул ещё не во все свои кладовые.
Молчу, глядя на старика, который в своё время не упускал ни малейшей возможности чему-нибудь меня поучить. И уроки были не всегда приятными, однако… Я бы согласился их повторить. И не один раз.
— Спасибо на добром слове, h’anu… Береги себя. Хозяина береги. И Юджу… Хотя, она сама может о себе позаботиться: девочка взрослая, всё-таки.
— А вот тут ты ошибаешься! — покачал пальцем Мерави. — Она начала взрослеть совсем недавно… Думается, после встречи с тобой.
— С чего ты взял? Разве я могу кого-то наставить на путь истинный? И пробовать не собираюсь!
— Ай-вэй, Джерон! Опять за своё, негодник? Каби
Учителя не обязательно должен быть виден всему свету — он может скрываться и под волосами!
— Ты вгоняешь меня в краску, h’anu! Пожалуй, пойду, пока не возведён в ранг божества… Ой, совсем забыл: как там парень себя чувствует? Поправляется?
— Твоими молитвами!
— Моими… Нет, h’anu, вовсе не этим. Значит, у него всё хорошо?
— Не беспокойся, он почти здоров. И очень жалеет, что не смог попросить прощения.
— Передавай ему: пусть забудет о своих воровских наклонностях. Не надо брать чужое — ни вещи, ни жизни. Даже в угоду чьим-то красивым глазам.
— А сам не хочешь сказать?
— Не-е-е-ет! — я попятился к двери, окончательно оставляя попытки вспомнить, зачем вообще сюда приходил. Наверное, чтобы попрощаться. — И не упрашивай! Всё, откланиваюсь. Если смогу — зайду ещё раз. Долгих лет и добрых дорог, h’anu!
— И тебе добрых дорог, Джерон! А долгие лета… В дороге время летит незаметно!
Незаметно? Может быть, h’anu, может быть… Но время — это такая штука, которая позволяет делать с собой всё, что угодно. Простая мудрость старого человека помогла мне понять, каким образом Ксаррон добился того… чего добился. Время — вот ключ ко всем загадкам! Оно подобно реке. В каждый момент своего существования. Всем рекам мира. Поток — то тихий, почти застывший, то бурный и стремительный — казалось бы, не подвластен никаким законам, кроме своих собственных, однако… Даже бобры могут изменить течение реки, построив запруды, а ведь эти зверьки — не самые могущественные существа на свете!
Если бы Ксо хотел утаить от меня механику своих действий, он прежде всего не допустил бы возвращения моих волос в обычное состояние, потому что менее заметные признаки пребывания в ином временном потоке тоже имеют место быть. Рёбра совершенно не болят, значит, прошёл, по меньшей мере, месяц. Но это утверждение касается только моего личного времени: остальной мир жил, как полагается.
Любопытно, каково это — управлять временем? Сгущать, как сироп, разбавлять до полной прозрачности, заставлять
Каби — головной убор, широко распространённый в Южном Шеме.
