Отряд

будет до Митьки или Мульки — что и говорить, некогда, да и не очень-то хорошо в святой праздник кого-то хлестать плетьми. Значит, есть время до завтра или, по крайней мере, до глубокой ночи. И за это время нужно как-то выбраться или подать весточку, придумать что-то. Думай, Митька, думай, не зря ведь прозвали Умником!
Интересно, когда все уйдут на посад, кто в усадьбе останется? Кого бы он, Митька, на бабкином месте оставил? Конечно, самого провинившегося — остальным-то, ясно-понятно, на праздник хочется, уж против этого Свекачиха возражать не будет, да и грех это — своих дворовых на Тихвинскую не отпустить. Хорошо бы, Онисим остался… Митька вдруг сам удивился этой своей мысли. Почему это Онисим — хорошо? Почему так подумалось-то? Из мести, из зависти или… Нет-нет, не из-за этого, вернее, не только из-за этого. Ведь Онисим Жила, пожалуй, — единственный здесь, кого Митрий хоть как-то знает. Знает его желания, характер, возможности — а это ведь не так уж и мало.
Снаружи послышались чьи-то тяжелые шаги, загрохотал засов. Не дожидаясь, пока распахнутся ворота, Митька скакнул в дальний угол, приняв самую жалкую позу, и, как только в амбар вошли двое слуг, запричитал, захныкал:
— Ой, батюшки мои, да чего я такого сделал? Ой, да смилуйтесь, отпусти-и-ите, братцы…
Размазывая по лицу слезы, отрок на коленях подполз к вошедшим — здоровенным парнягам, бабкиным верным холопам, — заплакал, повалился в ноги. Пусть видят, что он подавлен, что ничего крамольного не замышляет, пусть не ждут пакостей.
— Ишь, разревелся, — ухмыльнулся один из парней и, словно собаке кость, бросил Митьке лепешку и вареное яйцо. — На, покормись за-ради праздника да благодари хозяйку за доброту!
Нарочно глотая большими кусками, Митька быстро слопал принесенную пищу и снова захныкал:
— А попить бы…
— Попить ему! — Парни загоготали, кинули плетеную из лыка баклажку. — На, пей.
Водица оказалась студеной, ключевою, видать, только что набрали из колодца. Грязной ладонью отрок размазал ее по лицу — так выходило жальчее. Заканючил:
— И за что меня сюды-ы-ы-то? Онисим, ирод, сам виноват, не токмо я-а-а… Ой, гад-то какой, змей премерзостный, пес преподлейший…
— Поругайся, поругайся, — парням стало забавно.
Митька не стал обманывать их ожиданий и, шмыгнув носом, продолжил ругать Жилу:
— Шпынь ненадобный этот Онисим, коркодил бесхвостый, шишига! Ужо б я ему показал, гадине подколодной! Нос бы расквасил, ногами бы попинал, уши бы лопухастые оторвал да гвоздями к воротам прибил…
Посмеявшись, парни забрали баклагу и, усмехаясь, вышли, закрыв за собой ворота. Митька сразу перестал ругаться да хныкать, вскочил, на цыпочках подобрался к выходу, навострил уши. Оно, конечно, может, и зря старался, уж тут теперь не от него зависит, а от высшей воли. Помоги, Богородица Тихвинская!
— Ну, как там пес? — негромко спросил кто-то, по-видимому, обращаясь к парням. Наверное — Федька Блин, больше некому. Ну да, голос, похоже, его.
— Хнычет, в ноги кидается, — ответил один из холопов. — Отпустить просит.
— Ну-ну, пускай и дальше хнычет.
— И еще ругательски ругает парня того, Онисима. Уши, говорит, ему отрезать надо да к воротам прибить.
Федька — если это был он — расхохотался, позвал:
— Онисим, эй, Онисим, поди-ка! Хм… Да где его, шпыня, носит?
— Поди, на посад собирается…
— Собирается? А нечего ему собираться, инда до вечера подождет. Пусть вражину своего охраняет!
Митька возликовал и от всего сердца возблагодарил Тихвинскую, ведь помогла, помогла все-таки. Правда, отрок еще не придумал, какой ему от Онисима толк, но… Но обязательно придумает, ведь день у него есть. Не так уж много, конечно, но не так уж и мало.
Онисим Жила сполоснул под рукомойником во дворе рожу и тщательно пригладил волосы мокрой пятерней. Волосенки были так себе, белесые, жиденькие, и — хоть Онисим их специально отращивал — никак, сволочи, не хотели прикрывать торчащие баранками уши. Лицо у парня было длинное, вытянутое, унылое даже, глазки узковатые, маленькие, неопределенного беловато-серого цвета, коротенькие ресницы белые, как у поросенка, — ну никак красавцем не назовешь. Это бы и ничего, кабы серебришко в достатке водилось, многие девки не на лицо, на богатство да на подарки клюют. Правда, насчет подарков Онисим скуповат был, прижимист, потому так и прозвали — Жила. Не везло с девками, одна Гунявая Мулька только… и та не за просто так. Ну а в последнее время с Митькой, шпынем поганым, связалась, змеюка ядовитейшая. Ну, недолго ей жить осталось — смерть примет лютейшую. Как и Митька-гад. Ничего, сыщутся и другие девки — как раз сейчас появилось серебро, за добрую службишку