Отряд

и приоткрыл ворота.
К удивлению собравшихся, взбесившийся пес, помахивая хвостом, лизал Мульке ноги. Рядом на земле, истекая кровью, валялись истерзанные тела. Холопы попятились.
— Господи, спаси и сохрани!
— Ну, что стоите, ироды? — язвительно усмехнулась бабка. — Стреляйте, покуда и вас не порвал.
Бабахнули выстрелы, и пес, рванувшийся было на новых врагов, заскулив, завертелся волчком, вытянулся да так и застыл навеки.
По щекам висевшей на дыбе девчонки снова полились слезы. «Матушка, пресвятая Богородица Тихвинская, заступись за меня, грешницу, — мысленно молила Мулька. — Пошли скорую смерть, пошли…»
Подойдя к мертвому псу, Свекачиха пнула его ногой и обернулась:
— Ну, что стоите? Чай, на усадьбе делов мало? На праздник сходили, теперь и за работу пора! Птичник вон до конца не прибран, над овином крыша течет… Пшли все! Эй, паря… — старуха придержала какого-то парня. — Слетай-ка в сарай за рогатиной.
«Богородица, Пресвятая Дева…» — продолжала молиться Мулька, про себя-то у нее выходило складно, а в голосе получалось одно:
— М-мы-ы, м-мы-ы…
Взяв в руки рогатину с острым, сверкающим на солнце жалом, бабка Свекачиха отправилась к амбару. Шла одна — больше ей никто и не нужен был сейчас. Сама знала, как убьет Мульку: сначала ударит в живот, выпустит кишки, чтоб помучилась девка, повыла, потом можно попытаться достать и глаза, а уж затем… Кровавые мысли застилали жуткие глаза старухи, из приоткрытого рта капала наземь слюна. Услышав вдруг резкий звук, она и не поняла — что такое. Лишь остановилась, обернулась…
Бабах!!!
Первый же выстрел монастырской пушки разнес в щепки ворота усадьбы! Тут же — для устрашения — прозвучал и второй. Чугунное ядро, с воем пролетев над крышами, ухнуло где-то за частоколом, в лесу.
А затем во двор усадьбы ринулись вооруженные пищалями и саблями люди.
— Стоять! — Пищальники навели ружья на холопов. — А ну, все к стене!
Бабкины людишки не заставили себя долго упрашивать. А вот сама Свекачиха…
— А ну-ка, постой, бабуля! — Догнав старуху, Митька попытался вырвать у той рогатину. Не тут-то было! С виду — бабушка божий одуванчик, Свекачиха оказалась жилистой и упертой, едва не поразив парня в грудь резким выпадом. Слава Богу, успел увернуться и от души лягнул бабку в брюхо. Нехорошо, конечно, со старушками драться, ну да здесь случай особый. Господь простит!
— В железа ее! — сурово глянув на бабку, распорядился Паисий, а Митька с Иваном уже наперегонки влетели в амбар.
— Мулечка, — не скрывая жалости, плакал Митрий. — Ты никак жива, жива…
Отвязав, девчонку осторожно опустили наземь.
— Ходить можешь? — тут подошел и Паисий.
— Ммм… — девчонка не могла даже мычать.
— На телегу ее, смажьте раны, оденьте!
Монастырские кинулись исполнять.
У амбара внезапно появился Прохор, бледный, без шапки, с окровавленными костяшками пальцев на правой руке:
— Там, в подклети…
— Сейчас, — оглянувшись, кивнул Паисий. — Ужо идем, посмотрим.
Дворовые люди Свекачихи не оказали никакого сопротивления — пищальникам-то подставляться охотников не нашлось. К тому же у нападавших имелась и пушка, да и были они не разбойниками, а законной монастырской властью, с которой спорить — себе дороже выйдет.
Паисий, Иван и подбежавший Митька быстро пошли вслед за Прохором. Завернув за угол, обошли крыльцо и сразу же уперлись в открытую дверь подклети. В сыром помещении полуподвала неярко горели свечи, выхватывая из полутьмы длинные лавки с привязанными к ним голыми отроками — у каждого на спине, вдоль позвоночника, змеилась кровавая полоса. Пахло мясной лавкой.
— Вот и пропавшие мальцы, — перевел дух Паисий, нагнулся к одному. — Дышит!
— Надругался над ними содомит, успел все же, — тихо произнес Митрий. — А я-то думал, что это там под рогожкой шевелится?!
— Надругался? — Паисий внимательно осмотрел надрезы. — Нет, пожалуй, тут не только в надругательстве дело. Гляньте разрезы-то! Как на свиньях, что для убоя.
— Там, у дальней стены, какие-то бочонки, соль, — вынырнув из полутьмы, доложил Иван.
— Бочонки? Соль? — Митька вдруг дернулся и шмыгнул носом. — Засолим! — воскликнул он. — Вот что они мне говорили! Так, значит, об этом и речь шла! Это ж… Это ж они их на мясо! И меня хотели… Людоеды! Сволочи! Каты! — Отрок зашелся в рыданиях.
— Прохор, а ты Акулина не видел? — озабоченно поинтересовался Иван. — Неужели сбег?
— Никуда он не делся, — Прохор хмуро подул на раскровяненный кулак. — Эвон, за бочками валяется, никак в себя не придет. Слабак! Я его всего-то один раз и двинул… Правда, от души.
— Грузите содомита в телегу, — распорядился