Отряд

Паисий.
— А может, допросить здесь? — возразил Иван. — Нам ведь еще на пристань идти.
— Здесь? — Паисий насмешливо посмотрел на Прохора. — А он говорить-то сможет? Ты, парень, ему челюсть не выставил?
— Не, — неожиданно обиделся молотобоец. — Нешто я не понимаю? В грудину бил.
Отвязав от лавок, выносили на двор отроков. Привели и Акулина — пришедший в себя содомит держался нервно, то и дело опасливо косясь на Прохора.
— А ну, привяжите его к лавке! — подмигнув Ивану, громко распорядился Паисий. — Сейчас разделаем, как он хотел отроков несчастных… на мясо… Ведь так? Отвечай, подлый содомит! Ну?!
— Не своей волею, не своей, — в страхе залопотал Акулин. — Это не я, не я, клянусь! Это все бабка придумала, мол, чего зря отроков ловить, используем, засолим да отправим в Москву обозом, там продадут на пироги — голод ведь.
— Обоз! — не давая содомиту опомниться, закричал Иван. — Что про обоз знаешь? Когда придет, сегодня?
— Д-да… к вечеру… Я не виноват, не виноват, это все…
— Кто выписал таможенную грамоту? Варсонофий?
— Он…
— За мзду?
— Не только… Он ведь тоже отроков любил, пока монасем не стал. И бабка ему про то напомнила. Но это еще до моего появления было, я тут не при делах.
— Тебя послал Акинфий, московский купец?
— Да-да, он. Да вы все и так знаете!
— Почему Варсонофий должен был тебе поверить? Был какой-то знак?
— Был… Олам с кораблем, на шапке. Мне его Акинфий дал, сказал, чтоб после вернул.
— Заплатили щедро?
— Да… Но уже все кончилось.
— И ты захотел поправить дела человечьим мясом?!
Содомит завизжал, упал на колени:
— Это не я, не я. Это Свекачиха все придумала, все-о-о!
Связанного Акулина увели, бросили в телегу. Отец Паисий, Прохор, Иванко вышли из подклети наружу. Митька убежал еще раньше и теперь искал по двору Гунявую Мульку.
— Ну, Варсонофий, — тяжело вздохнув, судебный старец покачал головой. — Ну и ну… Мало нам шпиона, так еще и тайный содомит в обители окопался.
— Так, может, он и есть шпион? — слово «шпион» Иванко произнес на английский манер — «спай».
— Не думаю, — Паисий покачал головой. — Слишком уж много для одного человека. Впрочем, сегодня вечером увидим.
— Так уже вечер!
И впрямь, воздух вокруг стал холоднее, небо сделалось белесым, туманным, по разгромленному двору пролегли, протянулись длинные тени, а солнце спряталось за дальним холмом. Монастырские колокола забили к вечерне.
— А сегодня ведь Тихвинская, — тихо протянул Иван. — Праздник. Что это? Что за звуки?
Все напряглись, оглянулись, услыхав позади чей-то громкий плач, даже, скорее, стон. В углу, у самых ворот, вернее у того места, где не так давно еще были ворота, ныне превращенные в щепы метким пушечным выстрелом, в пожухлой траве лежал мертвый пес Коркодил. Рядом с ним, обняв собаку за шею, громко рыдала Гунявая Мулька. Митрий, сидевший на корточках рядом, тщетно успокаивал девушку.
А над рекою плыл колокольный звон.
— Ну, пора, — негромко сказал Паисий. — Пойдем теперь к пристани.
— А не рано? — усомнился Иванко, поглядев в небо.
Старец усмехнулся:
— В самый раз.
Глава 20.

Цветок папоротника

…папоротник расцветает в полночь на Ивана Купалу чудесным огненным цветком, который указывает все клады… Э. О. Бондаренко. Праздники христианской Руси
Июнь 1603 г. Тихвинский посад
Herbe — что это за слово такое? Ведь помнил же, еще у покойного Карлы Иваныча спрашивал. Митька напряг память, еще бы — именно это словечко и было написано чернилами примерно в середине «Пантагрюэля», так, чуть заметненько, по типу — умный поймет. Да нет, пока не понималось что-то, ну никак! Можно, конечно, и потом посмотреть, завтра, но… Вряд ли и завтра будет достаточно времени, да и вообще. Отрок перевернул листок и вздохнул.
Вечерело, и клонящееся к закату оранжевое солнце отражалось в реке, пылающей таким же оранжевым жаром. В бледно-синем небе висели грязно-белые, золотистые снизу облака, на фоне небесной синевы и оранжевого пожара заката четко выделялись черные силуэты баркасов.
Пищальники отца Паисия расположились полукругом вдоль всей пристани, затаившись в ивовых зарослях. Сам старец вместе с Иваном спрятались