Отряд

в лицо, поверженный захрипел, упал на колени… Иван не добивал его — некогда, — да и так, похоже, с этим все было кончено. Количество сражающих уменьшилось, видать, почти все враги уже были выбиты либо предпочли сдаться. За возами, сгрудившись в кучу, лениво отмахивалось бердышами человек пять обозников, да еще звенели клинки у амбара.
— Сдавайтесь! — махнув саблей, крикнул отец Паисий. — Христом-Богом клянусь — обещаю жизнь.
Обороняющиеся переглянулись и молча отбросили бердыши в траву. Ну, слава Богу. Иван улыбнулся, поискал глазами своих. Ага, вон Прохор — стоит, потирает руки, бревнище лежит под ногами рядом. Такого парня нельзя не заметить. А где же Митька? А нету! Не видать нигде! Господи, неужели убили?! Его ж предупреждали, чтоб не лез, Аника-воин.
Иван, закусив губу, подбежал к Прохору:
— Митьку не видел?
— Там он, в кустах, — Прошка махнул рукой. — У речки.
Иванко спустился к реке и сразу заметил худенькую фигуру Митрия. Зайдя по колено в воду, отрок стоял согнувшись. Парня рвало… Бывает…
Иван подошел ближе:
— Митька, как ты?
Отрок резко выпрямился, обернулся, и бледное, мокрое от слез лицо его озарилось улыбкой.
— Иване! Иване! Жив!
— Прохор тоже не умер.
— Ну, Прохора-то я видел, а вот тебя… — Митька снова нагнулся и, зачерпнув в ладони воды, сполоснул лицо. — Главный-то их, купец, ускакал, похоже, — пояснил он. — Я, как увидал с мостков, что он коня повернул, к амбарам побежал, к старцу. Да на пути вдруг вражина! Да с саблей! Размахнулся, так бы голову и отрубил, да я уклонился, как ты учил. Ну и споткнулся, земли-то не видел. В ямищу упал, хорошо, успел кинжал выдернуть, что мне Паисий на всякий случай дал. Этот-то вражина кинжала не увидел — захохотал, гад, замахнулся над головой саблей — на две половины, видать, меня хотел разрубить, да не вышло — я его кинжалом в брюхо пырнул… Пырнул — а оттуда кишки полезли, сизые, склизкие, брр! До сих пор в себя прийти не могу, вывернуло всего, чуть ли не наизнанку.
— Бывает.
Добыча оказалось богатой: десять больших возов, доверху груженных зерном. Хлебный обоз, несмотря на прямой запрет царя, предназначенный для вывоза из голодающей страны хитрым купцом, от которого теперь наверняка потянется ниточка к алчным московским чиновникам и боярам. Загнанный в угол Акинфий Козинец вместо смерти предпочел сдаться в плен, о чем, кажется, нисколько не сожалел, судя по его довольному виду. Вот она — ниточка! Теперь бы распутать клубочек!
— Чей хлеб? Кто послал? — Акинфий рассмеялся прямо в лицо Ивану. — Здесь такие лица замешаны, о которых только в Москве в разбойном приказе говорить можно, и то один на один с дьяком.
— Он прав, — хмуро заметил Паисий. — Придется везти в Москву.
— Ну, так и обоз тоже нужно в Москву возвращать, в казну! — решительно заявил Иван. — Сколько голодных накормить можно.
Судебный старец согласно склонил голову.
Отмыв забрызганное вражеской кровью лицо, Иван зашел на карбас, в каморку, — прежде чем уехать, нужно было еще переговорить с Евлампием Угрюмом, уточить кое-какие финансовые дела. Ведь получается, что Иван невольно подставил баркасников, оставив их без заработка, на который те рассчитывали.
Каморка оказалась пуста, и юноша решил подождать Евлампия там; что староста не убит, он знал, не так давно видал баркасника между своих. На лавке в полутемной каморке сиротливо лежал кошелек из кошачьей шкуры. Серебришко Евлампия. Слава Богу, теперь уж не придется его передавать вдове старосты — сам передаст. Иван машинально подкинул на ладони кошель. Звякнуло, но так, чуть-чуть, видать, не очень-то большое наследство получила бы безутешная вдова. Странно… Сжав в ладони кошель, юноша нащупал в нем какую-то скрученную бумажку или кусочек пергамента… Из чистого любопытства достал — в бумажку были завернуты три серебряные деньги. Прямо сказать, невелика сумма, весьма невелика. Еще и в бумажку завернута! В бумажку… а ведь баркасник не так уж прост — все клады ищет со своими ныряльщиками. А ну-ка…
Бросив быстрый взгляд на дверь, Иван развернул бумагу, с удовлетворением увидев начерченный на ней план — река, с волнами, пристанями и промерами глубин, схематичное изображение Богородичного монастыря с характерной пятигнездной звонницей — значит, и река, ясно, Тихвинка — какие-то таинственные значки — крестики, птички, кружочки. А это что еще за ответвление, похожее на… на «македонское копье или ланцет хирурга»! Ну, явно похоже, особенно если перевернуть листок боком. И — если здесь все правильно нарисовано — длина «копья» — небольшого заливчика или оврага — ровно в три раза больше ширины у впадения в реку… Интересно…
— Интересно?! — Евлампий Угрюм, ударом