Отряд

улыбкой протянул руку Ивану…
Василиска нагнала молотобойца в саду, взяла за плечо, прижалась.
— Есть у меня одна просьбишка к тебе, Проша.
Юноша усмехнулся:
— Говори, сполню.
— Я ведь сирота, а ты мне заместо братца старшего. Будь же посаженым отцом на нашей с Иваном свадьбе!
Прохор опешил даже. Посаженым отцом быть — почет великий. Однако не слишком ли он для того молод?
— Не слишком, — улыбнулась Василиска. — Свадьба-то у нас еще не так скоро будет.
Так вот и объяснились. Прохор с тех пор изменился, раньше бесшабашный был, озорной — эх-ма, где бы кулачищами помахати! А теперь задумчивым стал, всю дорогу с Митькой на разные умные темы общался, сам, правда, не говорил, больше слушал…
До Москвы доехали без приключений, если не считать засады уже под самым Тушином. Ко всему были готовы путники, да только не к этому, ждали засады, да не такой. Как въехали в густой подмосковный бор, так вдруг повалились на дорогу подпиленные деревья, а со всех сторон из кустов показались нацеленные стволы пищалей… Не десяток и не два — на сотни счет шел. Иванко приказал готовиться к бою, сам же не знал, что и думать, — больно уж многолюдны оказались разбойники. Мало того, прямо к возам верхом на белом коне направился всадник в ярко начищенном колонтаре — кольчуге с пластинами — и золоченом шишаке с узорочьем. На плечах алая ферязь небрежно накинута, сапоги черевчатые, сабля драгоценными камнями украшена. Ну и разбойник! Ни дать ни взять — воевода! А он так и представился:
— Атамана Хлопка Косолапа воевода Алексей Косой! Платите-ка купцы-братцы за проезд — треть товара.
Хорошо сказал, умно. Треть товара, конечно, не хухры-мухры, однако ведь силы уж больно неравные, запросто можно и все потерять.
Что ж… Иванко полез было за приказной грамотой… да тут неожиданно вмешался Акинфий Козинец.
— Ты цареву грамоту не показывай, — быстро зашептал он. — Всех перебьют! Вона, на Митьке-отроке шапка моя, на ней олам, бляха с корабликом. Возьми — ее покажи лиходеям.
Чуть подумав, Иван так и сделал, очумело выпялив глаза на внезапное превращение, случившееся с разбойным воеводой.
— Ну, так бы сразу и сказал, — рассмотрев бляху, сразу подобрел тот. — Платите за всех рубль — и проезжайте.
Рубль — тоже сумма не маленькая, одначе все же не треть. Заплатили, проехали… Иван потом все пытался расспросить Козинца, что это за бляха такая? Да тот молчал, лишь глазами сверкал нагло.
Дьяк Тимофей Соль встретил их шумно и радостно. Обнял, похлопал каждого по плечу, обещал скорую награду. Только вот, показалось Ивану, будто отводил глаза дьяк. И Акинфий Козинец как-то уж очень смотрел радостно. По приказу дьяка купца тут же увели, скорее всего — в поруб, куда же еще-то? А Ивана и людишек его определили на постой в дальнюю — на Черторылье — корчму. И словно бы позабыли.
Лиходеев у Черторыя-ручья оказалось хоть пруд пруди — вечером, да и днем даже без опаски не выйдешь. Буквально в тот же вечер и напали, едва отбилися. А уж потом были начеку — без пистолета на улицу не выходили. И тем не менее снова напали! И даже у самых кремлевских стен — и там чуть было не поразили стрелою. Хорошо, Прохор вовремя усмотрел самострельщика, оттолкнул Иванку в сторону — жизнь спас.
Сидя в корчме, Иван загнул пальцы, подсчитывая нападения. Получилось — почти каждый день. Не слишком ли часто? А жили-то они, между прочим, под видом небогатых купцов.
Вот только сегодня Бог миловал, что-то никто не напал. Может, потому, что целый день в корчме просидели? Туда, в корчму-то, уже ближе к вечеру и прискакал гонец из приказа — велел срочно собираться да предстать пред светлые очи начальства. Иван усмехнулся: им собираться — только подпоясаться. Жаль, лошадей не было, пришлось пешком идти, ну да ничего — не так и далече.
Красив был град Москва, величественен, тут уж ничего не скажешь! Красно-кирпичные кремлевские стены, золотые купола церквей, разноцветный, как пряник, собор Василия Блаженного, недавно выстроенная по приказу царя колокольня — Иван Великий. Много строилось в городе — царь Борис Федорович велел организовать большое строительство, дабы бедные, нищие люди, стекавшиеся в Москву, казалось, со всей России, смогли бы заработать себе на кусок хлеба. Умен был государь, сердоболен, но уж больно невезуч оказался — и глад в его царство, и мор, и разорение. Да и слухи ходили поганые: царь-то — ненастоящий! Истинный-то царь, Рюрикович, говорят, в литовской земле объявился — царевич Димитрий, Иоанна Грозного сын, чудесным образом от смерти упасшийся.
— Врут все, — отмахивался от Митькиных вопросов Иван. — Умер царевич Димитрий в Угличе, еще лет двенадцать назад. То и расследование новое подтвердило —