Отряд

Псков, деньги… А ведь мы с вами ничем не хуже Мнишеков, монсеньор! По крайней мере, уж куда как честней и порядочней.
— Совершенно с вами согласен, сын мой! Так вы думаете, стоит…
— Стоит, монсеньор. Но не сейчас, после.
Рангони вновь задумался. Лежащие на столе документы — доказательства самозванческой интриги — вдруг показались нунцию свернувшимся клубком ядовитых змей. Могут ужалить врага, а могут — и своего хозяина. Держать их при себе опасно, очень опасно — кто знает, не дошли ли уже слухи о них до Мнишека или Вишневецких? Кто сможет поручиться?
— Никто, — хмуро признал Лавицкий. — В имении Адама Вишневецкого совсем недавно без вести пропал слуга. Тот самый, что переписал для нас свиток… Если он был подвергнут пыткам по приказу князя… Я не поручусь за нашу безопасность, монсеньор, тем более — за безопасность принадлежащих нам вещей. У Вишневецких много денег, очень много, вполне хватит, чтобы подкупить всех наших слуг. И ведь не узнаешь, кто именно подкуплен. С виду — вполне предан, а на самом деле только и ждет, чтобы вонзить кинжал в спину.
Нунций непроизвольно поежился — слишком уж эмоционально говорил Лавицкий. Кинжал в спину — ну, надо же выдумать! Кто о чем думает, тот и… Впрочем, этому хитрому иезуиту можно доверять, с оглядкой, правда. Уж слишком многое их теперь связывает! И сильнее всего — общая тайна. Бумаги, грамоты! Куда б их только деть, разрази дьявол?
Мысленно помянув дьявола, Рангони тут же перекрестился на висевшее над камином распятие:
— Предчувствую, за бумагами наверняка скоро начнется охота. Больно уж многим они нужны: Вишневецким, Острожским, Мнишекам — чтобы уничтожить, шведам и русским — чтобы предать огласке. Таким образом, мы с вами меж двух огней, сын мой.
— Грамоты надо немедленно спрятать!
— Так-так…
— В каком-нибудь отдаленном аббатстве, не в Польше… и не в Ватикане.
— Ну-ну, продолжайте, Лавицкий! Вижу, у вас что-то есть на примете.
— Есть, монсеньор. — Иезуит с улыбкой развел руками. — Признаюсь, я уже думал над этой проблемой. Преданный мне человек давно собирается совершить паломничество в один из нормандских монастырей…
— Нормандия? — удивленно перебил нунций. — Почему именно Нормандия?
— Он там родился, монсеньор.
— Но ведь это же почти край света! И как мы, в случае необходимости…
— Нормандия вовсе не так далеко, — на этот раз перебил Рангони Лавицкий. — И если плыть по морю… Неделя! Всего неделя, а при благоприятных погодных условиях и того меньше. Правда, мой человек, чтобы не привлекать внимания, отправится в паломничество пешком. Не один. С верными людьми.
Нунций недоверчиво хохотнул:
— Я смотрю, у вас все люди — верные, а, Лавицкий?
— Брату Гилберту — так его зовут — я вполне доверяю. И мое доверие он уже не раз оправдывал.
— Я должен говорить с ним!
— Да, монсеньор. — Лавицкий встал с кресла и поклонился. — Я представлю вам брата Гилберта сегодня же. Но… лучше не здесь.
— Естественно, не здесь! — Рангони взмахнул рукой. — Сейчас наброшу плащ, и отправимся — ведь уже темнеет.
— Как вам будет угодно, монсеньор.
Встреча произошла на постоялом дворе, близ небольшой деревянной церквушки Святой Инессы, что располагалась почти на самой окраине города. Впрочем, и отсюда был виден Мариацкий костел и здания коллегий университета. Рангони непроизвольно улыбнулся — свет католической учености имел прочные позиции в Польше.
— Прошу сюда, монсеньор. — Лавицкий жестом показал путь.
Задний двор, заставленный возами с рыбой и кожами, большая куча навоза, около которой, чертыхаясь, возились бородатые мужики с вилами. Узенькая, с резными перильцами лестница, ведущая на галерею. Такая же узкая дверь.
— Входите… Сейчас я зажгу свечи.
Послышался стук кресала — Лавицкий высекал огнивом искру. Наконец потянуло паленым… Зажглись три свечи в бронзовом подсвечнике, стоявшем на небольшом столе. Ярко, нестерпимо ярко, так, что на миг стало больно глазам! Или — это просто с непривычки, с темноты?
— Ну, и где ваш брат Гилберт? — недовольно осведомился нунций.
— Ожидает за дверью, монсеньор.
— За дверью? Ну так пусть войдет!
— Войди, брат!
Скрипнула дверь, и на пороге возникла высокая фигура в коричневатой рясе бенедиктинца с накинутым на голову капюшоном.
— В помощь вам святая дева Мария, — откинув капюшон, низко поклонился монах. Высокий, мускулистый, сильный. Молодой — вряд ли старше тридцати. Рангони с любопытством всмотрелся в угрюмое, даже несколько фанатичное лицо. Квадратный волевой подбородок; крупный, с горбинкой нос; кустистые, нависшие над глубоко запавшими глазами брови.