Отряд

насупился. — Что за служки?
— Да не знаю я, пусти, паря, — заканючил малец. — Служки как служки. Один — чернявый такой, противный, на цыгана похож.
Вырвавшись наконец, мальчишка умчался, а Прохор, задумчиво уставившись на суетившихся у Митькиного двора людей, вдруг понял, что самого главного-то и не спросил: а где же, собственно, Митька с сестрой?
Делать нечего, подошел ближе, хоть и не любил монастырских — да кто их на посаде любил? Одно дело — чернецы-монахи, другое — настоятель и прочая братия: алчны, сребролюбивы, мстительны. Монастырь, как паук, все земли под себя подмял, всякий посадский человек ему должен!
— Чего уставился, паря? — Стрелец — худой длинный мужичонка в темном кафтане, с бердышом и саблей — неодобрительно посмотрел на Проньку.
— Любопытствую, дядько! — широко улыбнулся тот. — Грят, убивство тут было! Введенских служек живота лишили. Так им и надо, введенцам!
Стрелец усмехнулся уже куда более благосклонно, ну как же, введенские бобыли завсегда посадским конкурентами были.
— Не убили, а побили крепко. И не служек, а одного служку, другой страхом отделался.
— Во как! — Пронька покачал головой. — И что ж теперича тем ворам, кто бил, будет? Неужель казнят?
— Не, не казнят. — Стрелец задумчиво поковырял в носу. — Батогом побьют да ноздри вырвать могут — всего-то делов. Правда, если поймают.
— Если поймают? — Пронька почувствовал, как бешено заколотилось сердце. — Так они, что же, сбегли?
— А ты думал! — глухо расхохотался воин. — Станут правеж дожидаться? Жди! Руки в ноги — и бежать. Ищи их, свищи. Хотя далеко не убегут — ужо разошлют по монастырским селам да тоням бирючей. Куда беглецам податься? Придут куда — тут же их и схватят. А схватят обязательно. Тут дело не в том, что служку отоварили, а в том, что от тягла сбегли!
— А ежели они в свейскую землю рванут? — допытывал словоохотливого стрельца Прохор. — Тогда тоже поймают?
— До свейской земли еще добраться надоть! Путь-то неблизок, только богатому человеку под силу. А эти что? — Стрелец с презрением кивнул на избенку. — Голь да шмоль сиволапотная! Не, такие к свеям не побегут.
Озадаченный услышанным, Прошка повернулся и медленно направился обратно. Интересно, куда могли побежать Митька и Василиска? Может быть, во-он в тот дальний лес? Или в ту рощицу? А еще рядом урочище, ручей, болото. Недаром говорят, у беглецов сто дорог. Однако это только до холодов, до первого снега. Да и летом в пути чем-то подкрепляться надо. Ну, рыба, само собой, может, дичь — тетерев там, глухарь. До зимы в лесах продержаться можно — а дальше? Без теплой одежки, без жилья — пропадешь, сгинешь. Хотя, с другой стороны, пустошей сейчас много — такие уж невеселые времена. Отыскать в глухомани избенку, подлатать — провести зиму. Пока кто-нибудь дым не увидит. А потом наведаются пристава: кто вы, отроче, да откуда? А не вы ль служек введенских изобидели и от монастырского тягла бежали? Не вы? Ой ли… А ведь по всем приметам — схожи…
— Не было, говоришь, шомушских? — Хозяин, Платон Акимыч, недоверчиво посмотрел на поникшего головой Проньку. — А может, все ж таки были, да ты проспал? Ух, балбесина!
Отвесив проштрафившемуся молотобойцу увесистый подзатыльник, Платон Акимыч несколько успокоился и задумчиво потеребил бороду:
— Ин ладно, завтра с утреца поедете с Федотом за крицами к Козьме, в Сарожу. Знаешь Козьму-то?
— Знаю, батюшко, — радуясь, что буря миновала, кивнул Прохор. — Чернобородый такой, по осени на усадебку заезжал.
— Вот-вот, к нему и поедете. Купите криц, Козьма-то — по ним мастер, ну и там поспрошаете, буде кто из сарожских уклад предложит, возьмите и уклад — да только глядите, чего брать будете.
— Уж погляжу, Платон Акимыч, не изволь беспокоиться! — Пронька зачем-то перекрестился.
— Зря-то рожу не перекрещивай, — ухмыльнулся хозяин. — С Устином-ковалем да с подмастерьями поедете, да еще дед Федот, о двух возах. Смотрите токмо осторожнее, возы мне не ушатайте.
— Да сладим, батюшко!
— Сладим… — Платон Акимыч заворчал. — Ты уж мне сегодня сладил… Почитай, цельный день шатался незнамо где.
— Так ведь крицы искал…
— Искал он… Я уж без тебя нашел, в Сароже… Постой. — Хозяин вдруг осекся. — А ты у кого про крицы спрашивал?
— Да у многих. — Прошка махнул рукой. — По всему торжищу шлялся. Исподволь этак про шомушских выпытывал, они ж чаплинские, не наши…
Платон Акимыч вдруг упер руки в бока и густо, со смаком захохотал.
— Ой, уморил, — сквозь смех проговорил он. — Не наши, говорит, шомушские. А сарожские-то, что, наши, что ли?
— И правда! — До Проньки наконец дошло, на что посылает его хозяин кузниц. Причем не только его, но и расковочного