Отряд

немцы.
— Как московит рассуждаешь.
— Ла-адно.
За «московита» — а словцо было ругательное, еще с новгородских свободных времен осталось — Прошка хотел было обидеться, да не стал: не до пустых обид сейчас.
Выпив по чарке, стали прощаться до утра. Обнялись даже. Прохор поднялся с лавки… И в этот самый момент в гостевую ввалились трое знакомых стрельцов с большого посада. При саблях, с бердышами, а один даже с тяжелым ружьем — пищалью.
— Эва! — выкрикнул кто-то. — Здрав будь, Кавзя! Никак на войну собрались? Что, свеи Тявзинский мир порушили?
Один из стрельцов — тот, кого назвали Кавзей, — прищурившись, старательно всматривался в полумрак залы. Не дойдя взглядом до вжавшегося в угол Митьки, стрелец вдруг улыбнулся и махнул рукою, видать, узнал приятеля:
— И тебе поздорову быть, Федор. Не хочу пугать, но кого-то женка весь вечер искала.
— Что, вправду?
— Да врать не буду!
— Ой, ой…
Один из мужиков, до того поклевывавший носом, — по виду мелкий торговец — быстро вскочил на ноги и двинулся к выходу.
— Федя, шапку забыл! — со смехом подначили сзади.
— Ты, Федор, жене скажи — на Стретилове задержался, у бабки Свекачихи!
— Шутники, мля. — Федор затравленно обернулся и, махнув рукой, вылетел из корчмы под общий хохот.
Кто-то подозвал служку:
— Эй, паря, налей-ка служивым. А вы, ребята, что встали? Сажайтеся да расскажите про свеев!
Стрельцы с удовольствием уселись за стол.
— Не, не в свеях дело, — выпив, пояснил Кавзя. — Те смирно сидят. Другая беда: Ефимия, таможенного монаха, убили.
— Как Ефимия? За что? Где? Кто?
— За что, не знаю, кто — тоже еще пока не ясно. А убили — на речке, у монастырской тони. С обрыва в реку скинули — да головой о камень. Так он, Ефимий-то, на мели и лежал с пробитой башкою, покуда тонникам на глаза не попался.
Ефимий — убит! Но ведь… Не может быть! Однако с чего бы врать стражникам?!
Убит!
В ужасе раскрыв глаза, Прошка привалился к двери.
Глава 4.

Двойной удар

…поступки этих варваров мне опротивели, и мне было крайне неприятно быть невольным свидетелем всех смятений и раздоров, имевших там место… Де ла Невилль. Любопытные и новые известия о Московии
Май 1603 г. Нагорное Обонежье: деревня Сарожа
— Чаво запоздались?
Московский гость явно нервничал, ходил вокруг возов, постегивая плеткой по красным, с подковками, сапогам. Тщательно расчесанная окладистая борода его билась о толстое брюхо, словно попавшаяся в невод рыбина. Маленькие глазки смотрели подозрительно, мутно, с тем самым явно заметным презрением, что так отличало московских бояр. Бояр — но не купцов, а вот поди ж ты…
Солнце еще не встало, и над посадом нависала предутренняя туманная полумгла, похожая на густой ячменный кисель, белый и липнущий к ложке. Тихо было кругом, даже птицы не пели — рано, — лишь поскрипывали колеса тронувшихся с места возов, да, прядая ушами, хрипели лошади, из тех, что по два рубля за штуку, — неказистые, но выносливые.
Пронька ничего не ответил купцу, лишь усмехнулся — ничего они и не запоздали, явились вовремя, это московский гость привередничает, ячество свое напоказ выставляет, мол, я тут главный, а вы все — навоз и не более.
— Что за девки? — он хмуро кивнул на Василиску и переодетого Митьку. Брат с сестрой были в одинаковых темных платках и длинных сермяжицах, сысканных Прошкой на хозяйском дворе. Так себе были сермяжицы, рваненькие, так ведь и не бояр из себя изображали, сойдет.
— То Платон Акимыча родственницы, — пояснил Прохор. — Приживалки с погоста Тойвуйского.
— Эвон! — купец прищурился. — Издалека забрались. Чай, на богомолье?
— На богомолье. С Пасхи тут жили, а посейчас вот домой возвертаются, коли уж случилась оказия.
— Ин ладно. — Московит с презрением сплюнул. — Коль такие замарашки, пущай на последней телеге едут.
Пронька обрадовался:
— Так мы и так собирались последними приткнуться.
— Ага, приткнетесь, — желчно осклабился гость. — А кто дорожку показывать будет?
— Так это я посейчас… — Прохор засуетился. — Это я мигом…
Купец восседал на переднем возу на медвежьей шкуре, брошенной поверх прошлогодней соломы, — нового-то сена еще не было.