Отряд

да шли вслед за обозом — размяться. Не отставали — не так уж шибко и ехали тяжелые загруженные возы, да и дорожка была та еще. День уже клонился к полудню, когда остановились на перекус. Развели костры, сварили похлебку, чему Митька несказанно удивился, увидев, как воду заправляют мукой. А говорили — в Москве голод страшенный, совсем хлеба нет! Выходит, кое у кого все ж таки есть, и немало. Похлебать горяченького никто попутчиков не позвал; хорошо, Митрий успел сбегать к ручью да запромыслил рыбку — испек на угольях. Поели, напились из того же ручья водицы — тем и сыты. Едва успели попить, как купчина велел отъезжать.
И вновь по сторонам дороги потянулись леса — ель, сосна, осина. На редких полянках радостно зеленела трава, а в низинах еще лежал снег, и чем дальше, тем его было больше. Ну, понятно, север. Пели птицы, даже прожужжал шмель, а вот за кустом прошмыгнул заяц. Ближе к вечеру, не раз и не два уже, завыли невдалеке волки. Василиска испуганно повела плечом, но тут же и усмехнулась — ну и что, волки? С этакой-то силищей! Разбойники — и те не страшны, а уж тем более какие-то волки.
Солнце уже скрылось за деревьями, лишь золотило макушки, когда дорога привела обозных к слиянию рек. Здесь и решили заночевать, у брода, что, надо сказать, произвело на Митьку не очень хорошее впечатление. Нет, место-то было выбрано правильно, но это говорило о том, что в услугах проводников московиты вовсе не нуждаются, видать, был у них кто-то знающий весь этот путь, скорее всего, Антип, а может, и сам купчина. Тогда зачем они привечали Прошку? Загадка… Хотя, может быть, и нет здесь никакой загадки? Дорога-то одна — уж никак не свернешь в сторону с веками накатанной телегами колеи.
К ночлегу готовились основательно — устроили шалаши, растянули рогожки — мало ли, вдруг дождь? До того угрюмые обозники оживились, сходили к реке, напоили коней, вымылись сами да уселись вечерничать у костров.
Наломав лапника, Митька тоже сделал шалаш да вместе с сестрицей направился было к речке, половить рыбки.
— Стой, — выскочил наперерез из кустов вооруженный обозник. — Хозяин, Акинфий Ильментьевич, велел предстать перед очи. Да не бойтесь вы, он добрый.
Обозник нехорошо засмеялся и велел обеим «девахам» умыться. Пожав плечами, беглецы спустились к реке.
— Ой, не нравится мне что-то это приглашенье, — умываясь, опасливо пожаловалась Василиска. — Обозники эти всю дорогу меня рассматривали, ажно чуть шеи не свернули. Боязно! Может, в лес убежим?
— Ага, убежим. — Митька вздохнул. — Они почитай под каждым кустом сторожу поставили, и у брода. Да и купец этот, конечно, с виду — собака собакой, но ведь раньше-то не приставал. Может, и посейчас лишь дорогу поспрошать хочет?
— Может, и так, — Василиска кивнула. — Да только неспокойно мне что-то.
— Тогда вот что, сестрица, — немного подумав, решительно зашептал отрок. — Я к купчине один пойду, а про тебя скажу, будто занемогла, утомилась немного. Ты же в шалаше маленько посиди, а потом пойди к речке, к кусточкам. Ежели что — сигай, там мелко, да потихоньку выбирайся вниз по течению. Там и встретимся.
— Гм… — Девушка с сомнением пожала плечами и, вскинув глаза, спросила: — А как я узнаю, что надо бежать?
— А… А я запою песню. Какую-нибудь хороводную, а?
— Ладно… — Василиска вздохнула. — Ой, Митрий, а сам-то ты как?
Митька отмахнулся:
— Не беспокойся, выберусь, чай, не последний дурень. Да и что им с меня взять?
— Ой, не говори, Митенька, люди разные бывают.
Часовой подошел поближе:
— Эй, скоро вы там?
— Посейчас идем.
Вернувшись к обозу, Митька проводил сестрицу до шалаша, к купчине же направился один, как и договаривались. Вышел к костру, поклонился:
— Звал, гость московский?
Купчина как раз догрызал истекавший жиром кусок мяса, да и вообще от стоявшего у костра котелка несло вкуснотищей — видать, подстрелили-таки зайца или рябчика. По левую руку купчины сидел возчик Антип, такой же хмурый, как и всегда, по правую же — плотный кряжистый мужичок с улыбчиво-сладким взором.
— Звал, звал, девица, — увидав Митьку, заулыбался купец. — Да ты не стой, садись, красавица, рядком да покушай ладком. Эвон, рябчик-то как разварился! Кушай…
— Благодарствую, — Митька с видимым наслаждением впился зубами в белое разваристое мясо. — Умм, и вправду вкусно…
— Хэк, вкусно ей! А где сестрица твоя? Чего не идет?
— Да чуть попозжей придет. Устала, говорит, прилегла.
— Хм, попозжей, говоришь? — Купец переглянулся с Антипом. — Ин ладно. Ну, рассказывай! Про родителев своих да про все…
— Батюшка наш на Толвуйском погосте известный — староста причта, — вдохновенно врал Митька. — А братец его, наш дядюшка,