Отряд

зевнули, глянули:
— Ух, ты! И впрямь, кажись, скоро дома будем.
На Большом посаде, не в центре, в сторонушке, за яблоневым палисадом, бранила служанку Василиса-краса-дева. Не просто так бранила — за дело! Видано ли где такое — щи с мясным наваром сгноить? Нет бы в подпол убрать, на ледник, ан нет — в сенях крынку оставила. А погода-то возьми да солнышком разыграйся! Жарко стало, прям словно летом, вот и скисли щи! Мясные!
— Ой, не брани меня, не ругай, хозяюшка! — Служанка, молоденькая девка Глашка, бросилась Василиске в ноги. — То не я виновата, то Панфилко, кот.
— Ах, кот?
— Он, он, аспид! — Девчонка закивала и перекрестилась на видневшуюся из-за забора деревянную колокольню. — Вот те, хозяюшка, крест!
— Угу… — Василиска, сама того не желая, засмеялась. — Значит, это кот щи в сенях оставил?
— Да не кот же! Он меня отвлек, проклятый, — расстроенно махнула рукою служанка. — Только дверь открыла, смотрю — котище шасть за залавок, к сметане. Ах ты ж, думаю, шкода! Давай выгонять — брысь говорю, брысь… А он не уходит, рассердился, шипит…
— Такого кота разве прогонишь?
— Вот и я говорю…
Сколько б они там еще препирались — бог весть. В конце концов пожалела бы нерадивую служанку Василиска, добрая душа, на том бы и дело кончилось, так ведь и кончилось, только чуть позже, а вот сейчас…
Кто-то стукнул кулаком в ворота:
— Эй, хозяюшка!
Обе — Василиска и служанка Глафира — вздрогнули, выскочили на крыльцо:
— Кто там?
— То я, Никодим, возчик.
— А, здравствуй, дядько Никодим. Зайди, кваску выпей.
— Да некогда. Я чего сказать-то хочу — к пристаням баркасы со стороны свейской вернулись, и с имя Прошка Сажень, кулачник и друговья его.
— Что?! — Василиска опустилась на ступеньку крыльца. — Ой, господи… Да неужто…
А Глафира уж тут как тут:
— Чай суженый твой возвернулся, хозяюшка? А ты и не прибрана — срам!
— Ой, и впрямь.
Василиска оглядела себя: душегрея, льняная рубашка, юбка простого сукна…
— Хозяюшка, надо бы новую рубаху надеть, шелковую! Идем, помогу…
— Гостей лучше встреть! Да плат на себя накинь покрасивше… А я… Я сейчас…
Живо вбежала в горницу, да к сундуку. Распахнула крышку… Эх, и то не то, и это не так. Ладно… Скинула с себя всю одежку, разложила на лавке наряды — рубаху желтую шелковую, сарафан узорчатый алой тафты, пояс с золоченой канителью… Застыла в задумчивости…
И вдруг почувствовала, как кто-то обхватил ее за талию, стиснул, целуя в шею… Обмякла дева — знала уже кто… Лишь прошептала:
— Иване…
А Прохора с Митькой ушлая служанка угощала на крыльце медом…
На улице ярко светило солнце, трава зеленела совсем по-летнему, даже росли кой-какие цветы, но деревья стояли уже в красно-желтом осеннем наряде. Было 13 октября 1604 года.
Именно в этот день войска самозванца Димитрия, перейдя границу, вторглись в русские земли.
Московский упырь. Книга 3

Пролог

Гулянье

Иногда они устраивают себе… развлечения, например, качаясь на качелях… Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию
Сентябрь 1604 г. Москва
Ах как взлетали качели! Высоко-высоко, казалось, в самое небо. Замирая на миг в вышине, обваливались вниз так, что сердце сладко замирало в груди, а душа уходила в пятки.
— Сильней, сильней! — кричали толпившиеся внизу девушки и парни, ожидая, когда придет и их черед рвануться в поднебесье.
— Сильней!
Марья скосила глаза и натужно улыбнулась, покрепче ухватившись за прочные, украшенные разноцветными атласными ленточками и осенними цветами веревки.
— Не бойся, Марьюшка! — улыбаясь, закричал Федотка, парнишка лет пятнадцати, с силой раскачивая качель. — Не бойся, дальше неба не улетим!
А Марья и не боялась… то есть, конечно, побаивалась грохнуться с размаху на землю, но вот перспектива оказаться высоко в небе ее почему-то отнюдь не пугала. Наоборот, вот здорово бы было! Оторвавшись от качелей, вознестись, воспарив под облака белокрылой голубкою, оглядеть с высоты всю московскую красотищу — Китай-город, Москву-реку,