Отряд

Кремль с пряничными красавцами соборами и Грановитой палатой. Ну и, конечно, ярмарку, устроенную на берегу реки у самых кремлевских стен. Многочисленные рядки — с яблоками, пирогами, пряниками и прочей вкусной снедью. На торговцев глиняными свистульками, расписными игрушками, бусами, недорогими браслетиками из цветного стекла, на квасников, сбитенщиков, скоморохов — те даже медведя привели, любо-дорого посмотреть!
Везде народ — экое многолюдство — приоделся к празднику, кто побогаче — в кафтанах аксамитовых да парчовых, в бархатных, прошитых золотом ферязях, в алых, зеленых, черевчатых сапогах. Бедный люд тоже старался не отставать — праздник же! — не кафтан, так чистую рубаху с вышивкой надеть, новым цветным кушаком подпоясаться, причесать кудри костяным гребнем, купить на медное пуло пряников да стеклянных бус, да каленых орешков — эх, налетай, девки!
По всему берегу праздник: тут — хоровод, тут — скоморохи с медведями, а там, за пригорком, и вообще костры жгут да в реку сигают — вот непотребство-то! Монаси мимо шли, крестилися да плевались, — язычники, мол, поганые. Однако хоть и злобились, да поделать ничего не могли, сам царь-государь праздник повелел устроить, отвлечь народец московский от совсем уж жутких последних лет, когда жита досыта не было, а в деревнях — да что там в деревнях, в самой Москве-матушке! — на людей охотились, ели. Вот на этом самом торжище, сказывают, и продавали пироги с человечьим мясом! Жуть-то какая, прости, Господи.
Эх! Ухнули качели вниз, ветер всколыхнул, задрал юбку. Девушка зарделась, оглянулась украдкою, — где-то там батюшка, Тимофей Акундинович, кузнец на Москве не из последних? Пять кузниц у батюшки, чего уж, у иного боярина богатств куда меньше, не говоря уж о дворянах да детях боярских. Вот и Марьюшка одета — саян алый на широких лентах, до самого низа мелкими золочеными пуговицами украшенный, рубаха из-под саяна белая, глазам смотреть больно, поверх всего летник шелковый, разноцветными цветами вышитый, на голове шапочка с бисером, в косах русых ленты лазоревые, в цвет глазам. Ничего не скажешь, красива девка — невестушка!
Да и дружок, Федотка, под стать — тоже синеглазый, с кудрями русыми, жаль, молод еще — шестнадцати нету, а так чем не жених? И не из простых, семейство — дворяне московские, правда, вот беда, родней они Марьюшке приходились, и не такой уж дальней. Выходило — Федотка ей троюродный братец. Но вот — ухаживал, браслетец серебряный подарил. Ну и пусть его ухаживает, все одно пока на примете женихов нет. А жаль, пора ведь и замуж, чай, не юница уже Марья — недавно шестнадцать минуло. Пора, пора и семейством обзаводиться, малых детушек заводить — батюшке с матушкой внуков. Ну, уж конечно, родители давненько присматривали женихов, да только так присматривали, как между всеми родителями водится — не столь женихов, сколь их семейство — с голью-шмолью родниться кому ж охота? Дураков нет. Марьюшка тоже не дура, все хорошо понимала и батюшке в таком вопросе не перечила — всех ее подружек так вот замуж повыдавали, по родительскому велению, и ничего уж тут не поделаешь. Да и нужно ли? Родители то, чай, собственной кровиночке не враги, кого попало не посоветуют. А жить в богатстве, в холе да в неге — чего уж лучше? Что же до жениха — да лишь бы не урод страшенный был и не очень старый, а там — стерпится-слюбится, все так живут, из приличных людей, разумеется. Так и Марьюшке жить предстояло — выйти замуж неведомо за кого да затвориться в хоромах, в тереме… Эх, были бы они еще, эти хоромы. Ну, да батюшка сыщет, как не сыскать младшенькой? Уж двух сестриц замуж пристроил, все за хороших людей — один зять разрядного приказу дьяк, второй — скотом да кожами торгует. Вот и для младшей дочки, уж верно, держал батюшка на примете какого-нибудь человечка, а то и не одного. Но пока ничего не говорил, видать, выбирал, думал.
А Федотка… Что Федотка? Тот свободно на усадьбу в гости захаживал, как-никак — родственник. Вообще-то, ничего себе парнишка, только уж больно юн, Марья к нему так и относилась, как к младшему братцу. А уж тот та-ак иногда поглядывал глазищами синими, что — стыдно признаться — в смущенье великом заходилось у девушки сердце. Ну, и подарки вот дарил да на поцелуи напрашивался. Подарки Марьюшка принимала с благосклонностью, а вот целовать себя не дозволяла — девичью честь блюла. Хотя, если подумать, надоело все это — честь там и прочее… Федотка, конечно, не богатырь-красавец, но все же… Правда, уж больно привычен — с издетства на усадьбу к Марье таскается. А может, за него и выйти? Намекнуть батюшке — и что из того, что троюродный братец? Эко дело — седьмая вода на киселе. Зато не противен, наоборот даже…
Марьюшка улыбнулась, и Федотка воссиял, словно новенький ефимок на солнышке. Ка-ак