Отряд

цветов и белошерстного северного медведя — ошкуя, державшего в лапах небольшой топорик.
— Это ты… мне?! — Юноша не поверил своим глазам, до того обрадовался.
— Тебе, тебе, — улыбнулась Марья. — Поди, будет теперь, чем кудри чесать!
— Вот не ждал!
— Что, угодила с подарком-то?
— Еще бы… — Федотка вдруг почему-то покраснел, улыбнулся. — Благодарствую, Марьюшка.
— Федор Ерпыхай резал, из новгородских, — словно бы между прочим, девчонка назвала имя модного (и очень недешевого) резчика. — Красивый гребень. На всей Москве у тебя одного такой.
Юноша даже не нашелся, что сказать, порывисто схватил девчонку за руку, наверное, обнял бы, поцеловал, да вот застеснялся лодочника. А тот — рыжая бестия — нахально присвистнул:
— Да уж, баской гребешок!
Как будто его кто-то спрашивал!
Федотка недовольно обернулся:
— А ты давай, греби уже к берегу — эвон, скоро и за город выплывем.
— Как скажешь, господине.
Повернув по плавной дуге, лодка мягко ткнулась носом в болотистый, заросший густыми кустами берег. Рядом виднелись накрытые рогожками стога, а за ними — курные, крытые соломою избы, каменная церковь и — уже ближе к Белому городу — чьи-то хоромы.
Выпрыгнув на берег, Федотка протянул руку девушке.
— Ну и грязища! — осмотревшись, фыркнула Марья. — И зачем только мы сюда приплыли?
Юноша улыбнулся:
— Так ведь в грязищу-то мы не пойдем. Вдоль берега немножко погуляем — и в обрат. Смотри, красиво-то как! Березки, луга, стога…
— «Луга, стога», — придерживая летник передразнила девушка. — Тебе-то хорошо — кафтан короток, а я? Весь саян тут изгваздаю… И летник.
Федотка вмиг взбежал к лугу, обернулся:
— Давай сюда! Тут сухо совсем.
На лугу и впрямь было сухо, и Марьюшка даже прошлась немного к оврагу, тем более что троюродный братец вовсю развлекал ее разными историями, самолично вычитанными в разного рода книжках, начиная от «Азбуковника» и заканчивая скабрезным «Сказанием о звере Китоврасе». Скабрезного, правда, юноша не рассказывал, стеснялся. А жаль… Кто-то из подружек как-то предлагал сию книжицу Марьюшке, почитать, да та отказалась, хоть и любопытно было — страсть. Вдруг да батюшке на глаза «Сказание» сие скабрезное попадется?
Сказав пару слов о «Китоврасе», Федотка перешел на «Четьи-минеи».
— Вот, сказывают, жил когда-то в давние римские времена один святой, Андрей Столпник…
Историю эту Марьюшка знала и без того — правда, святого там звали как-то по-иному, но не суть, все равно, прости Господи, скучища и тощища смертная, лучше б уж о Китоврасе говорил… Девушка так бы и сказала, да тоже постеснялась. Ну его… Не к лицу приличным девицам про такие книжки спрашивать.
— На службишку скоро поступаю, — закончив с литературными примерами, вдруг с гордостью поведал Федотка.
— На службу?! — девушка ахнула. — Вот с этого и надобно было начинать. Ну-ка, ну-ка, сказывай поподробнее!
Юноша важно расчесал волосы дареным гребнем.
— Мне ж, ты знаешь, пятнадцать годков недавно минуло.
— Да знаю, знаю… Я ль тебя не поздравляла?
— Потому — пора и на государеву службу, не то тятенька не вечен — возьмут да отберут поместьице, коли служить не буду.
— А, вон ты почему… — Марьюшка фыркнула. — А я-то думала — горазд мой братец послужить за царя-батюшку да за землю русскую. А он — чтоб поместье не отобрали.
— Ну, ты это… — Федотка явно обиделся, надулся. — Вообще больше ничего говорить не буду.
Ага, не будешь, как же! Уж ежели любопытство в Марье взыграло — все обо всем вытянет, такая!
— Ну, Федотик… — Девчонка обняла парня за плечи. — Ну рассказывай, рассказывай… А на слова мои не смотри — я ведь так просто. Язык-то девичий, знаешь сам, без костей.
— Оно и правда. Ладно, — Федотка быстро оттаял. — Слушай дальше. Так вот, подыскал мне тятенька место в одном важном приказе, под началом князя Андрея Петровича Ртищева, мужа, может, не столь известного, сколь умного и в своем деле вельми сведущего. Так что скоро буду служить и, дай Бог, в стряпчие выбьюсь!
— В стряпчие! — Марьюшка всплеснула руками.
Юноша приосанился:
— А то и держи выше — в стольники!
— Ну, Федотка…
А солнце сияло так ярко, и небо было таким синим, что казалось нарисованным, и хотелось чего-то такого, от чего бы жизнь стала вдруг еще радостнее.
— Марья! — оглядевшись по сторонам, Федотка схватил девчонку за руки. — А помнишь, ты меня поцеловать обещалась?
— Когда это?
— Да тогда. За овином.
— Врешь ты все, ничего я тебе не обещала.
— А вот и обещала! Помнишь, тогда еще батюшка твой, Тимофей Акундинович, тебя так не вовремя в сени позвал?