Отряд

«государевых кабаков», по этой примете прозванных в народе «Иванами Елкиными».
— Ну, мил человек, пошли погреемся!
Питух решительно зашагал к крыльцу.
— Постой, — крикнул юноша. — Что с конем-то делать — боюсь, украдут.
— А, — обернувшись, питух махнул рукой. — Кабацкую теребень попросишь — присмотрят.
— Ну, разве что…
Недоверчиво шмыгнув носом, Иван покрепче привязал коня к коновязи и вслед за своим провожатым вошел в кабацкое чрево.
Пахнуло, ожгло застоялым перегаром, прокисшими щами, гнилой капустою и еще чем-то таким, кабацким. Вообще-то, в кабаках особой закуски не полагалось: не корчма, сюда ведь не есть — пить приходили. Но все ж Иван углядел на длинном столе миски с каким-то черным месивом — то ли с капустой, то ли с черт знает чем. Выпив, питухи брали месиво пальцами и, запрокинув головы, с хлюпаньем отправляли в рот. Юноша брезгливо поморщился.
— Вона, туда, в уголок присядем, — питух дернул парня за рукав. — Тамо почище будет.
В углу, за низеньким столиком, и впрямь было почище, но и потемнее — горящие (вернее сказать — чадящие) сальные свечи имелись только на «главном» столе.
Вынырнувший, словно черт, неизвестно откуда, целовальник с прилизанными патлами без лишних слов поставил на стол глиняный кувшинец и две деревянные чарки.
— Капусточки принеси, Мефодий, — усевшись, попросил питух и повернулся к своему спутнику. — Я — Михайло, Пахомов сын, человеце вольный.
— Иван, — представился юноша, о своем социальном положении он пока предпочел умолчать. Так, пояснил неопределенно, что, мол, тоже из вольных людей. Правда, после чарки не удержался, съязвил: — В немецких землях считают, что у нас вообще вольных людей нет. Все — от боярина до крестьянина — холопи государевы.
— Так-таки все и холопи? — Михайло посмотрел на собеседника с хитроватым прищуром. — Ну, допустим, дворяне да дети боярские — понятно, от царя-батюшки зависят. Захочет — отберет землицу. Бояре — те наполовину, у них ведь, окромя вотчин, и поместья имеются… О холопях не говорю, о заповедных летах да беглых — тоже… А вот казаки? А купцы? Артельщики? У них-то совсем нет хозяина, кроме самих себя.
— Однако, прав ты, похоже. — Иван еле скрыл удивление и повнимательнее присмотрелся к новому знакомцу — больно уж правильной оказалась его речь, слишком уж философской для простого пьяницы.
— Выпьем, — Михайло плеснул в чарки водку.
Юноша, конечно, предпочел бы вино, но сильно подозревал, что в подобном заведении никаких других напитков, кроме водки, не водится — приходилось пить, что дают.
Выпив, Иван поморщился, занюхал рукавом.
— Не боись, Иване! — похлопал его по плечу новый знакомец. — Целовальник здешний, Мефодий — давний приятель мой, перевар не подсунет. Ишь, водочка-то — как слеза! А ну, намахнем еще по одной!
— А квасу у них, случайно, нет? — негромко осведомился Иван. — Ну, для запивки.
Михайло хитровато улыбнулся в усы:
— Может, для кого и нет, а для нас завсегда найдется! Гришка, эй, Гришка! — он поманил к себе кабацкую теребень-служку — рыжего и веснушчатого отрока с хитрым лицом пройдохи.
— Что угодно, дядько Михайло? — подбежав, угодливо изогнулся служка. — Водочки? И это… — Он оглянулся и перешел на шепот: — Хозяин сказал: только для дорогих гостей — грибочки соленые есть. Принести?
— Квасу принеси, — ухмыльнулся Михайло. — Ну и заодно, черт с тобой, грибочков.
— Исполню в един миг.
Гришка умчался и весьма быстро нарисовался вновь — принес и грибочков, и квасу.
— Ну, Михайла! — аппетитно похрустев груздем, восхитился Иван. — Ты прям волшебник, колдун!
— Вот с ворожеями ты меня не путай, — обиженно отозвался Михаил. — Я их на дух не переношу, особливо после того, как в лихую годину они человечьим жиром торговали — для всяких снадобий.
— Неужто человечьим? — Юноша недоверчиво скривил губы.
Его собеседник размашисто перекрестился:
— Вот те крест!
— А жир этот они с кого брали?
— Так время-то какое было, вспомни! Голод! Ладно кошек — навоз ели, кору. Мертвяки на Москве друг на дружке валялись — бери, не хочу.
Михайло быстро наполнил чарку и одним махом выпил. Захрустел грибочками:
— Эх, хорошо!
Странный он был, этот Михайла. Одет неважнецки — рваный зипун, армячишко, треух, — но глаза смотрят вокруг с этакою циничной насмешкою, а речь питуха, несомненно, речь умного человека. Видать, он знавал когда-то и иную долю, нежели валяться по пьяному делу в сугробах, быть может — да скорее всего! — имел небольшое поместьице, потом разорился, запил. Ой, много таких дворян да детей боярских по всей Руси-матушке мается, много. Одним уже и на войну не с чем