Отряд

То есть это Егорушка поехал, а язм, грешный, за стремя держась, рядом с конем побег.
— По пути никого не встретили?
— Не… В Кремле только, у самых приказов… да там много народу толпилося.
— Так… а потом?
— А потом боярин мой к Семену Никитичу зашел, язм покуда во дворе у коновязи ждал. Потом вышел — радостный. Скоро, говорит, в Разбойном приказе служить буду. Не простым, конечно…
— Уж ясно, что не простым… — Иван на миг ощутил нечто вроде зависти к погибшему парню. Да уж, как говорится, не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей семейство родовитое, старинное, знатное! Уж тогда — все дороги открыты. А тут служишь-служишь, ночей не спишь, со всякой пакостью возишься — и на тебе, до сих пор — дворянин московский. Хоть бы до стряпчих повысили, так ведь нет, куда там… Ладно. — А что, кто-то знал про новую господина твоего должность?
— Не-а… Хотя… В корчму по пути заглядывали — господин пиво пил.
— В корчму или в кабак?
— К Ивашке Елкину.
— Поня-а-атно.
Выходит, в кабаке Егорий и протрепался. За это и убили? Хм… Вряд ли. Кому надо-то? И главное, так вот зверски — все внутренности повырывали… Лекаря еще раз допросить… Да-да, обязательно.
Больше ничего существенного по делу Онисим не показал, как и те из дворовых, коих удалось опросить, — остальные попросту уже опьянели, да и вряд ли они знали что-то такое-этакое, что помогло бы пролить свет на это мерзкое дело. За стеной уже раздалась песня — как и всегда бывает, поминки постепенно перешли в обычную пьянку. Ну, правильно — они ж для живых…
Опрокинув еще одну чарку на помин души убиенного, Иван самолично отвязал коня и поехал прочь. Следовало поторапливаться — смеркалось, а ездить в одиночку по ночной Москве означало без нужды рисковать головой, о чем неоднократно предупреждал Ртищев.
Когда Иван приехал домой, там еще не было ни Митьки, ни Прохора. Не вернулись еще парни, работали. Поднявшись в натопленную горницу, юноша уселся на лавку, расстегнул кафтан и, скинув сапоги, блаженно вытянул ноги. Неслышно скользнув в дверь, приникла к плечу Василиска — Иван обнял невесту, провел рукою по волосам:
— Саян на тебе какой… переливчатый…
— С твоих подарков аксамиту купила… Красивый?
— В цвет глаз. Синий. А бусы, что я подарил, чего ж не носишь?
Василиска притворно отпрянула — статная, красивая, синеокая, с толстой темно-русой косою. Сверкнула очами:
— Как это — не ношу? Ты просто не видел, Иванко! — улыбнулась загадочно. — Хочешь взглянуть?
— Хочу…
— Прикрой-ка дверь поплотнее.
Встав с лавки, Иван подошел к двери, прикрыл, задвинул малый засовец, обернулся…
Девушка уже расстегивала саян… Вот нарочито стыдливо повернулась к стене, обернулась:
— Ну, что ж ты у дверей стал, любый? Садись.
Иван вновь уселся на лавку, не в силах отвести от невесты восхищенного взгляда. А та и рада стараться — сбросила на пол саян, медленно стянула через голову рубаху, обнажив стройное тело с точеной талией… Сбросив кафтан, Иван вскочил с лавки, обнял девушку за талию, провел рукой по спине, повернул, погладив грудь, поцеловал в губы, чувствуя, как ласковые девичьи руки стаскивают с него рубаху…
А потом оба уселись прямо на полу у печки, на разостланную волчью шкуру. Сидели, крепко прижавшись друг к другу, молчали и улыбались.
— Так ты бусы-то рассмотрел? — вдруг поинтересовалась Василиска.
Юноша вздрогнул:
— Бусы? Какие бусы? Ах да… Ой! — Чуть отодвинувшись, он еще раз осмотрел девушку. — Чудесно! Как есть чудесно! Только вот что-то мелких бусин никак не разгляжу… Ну-ка, иди-ка сюда, поближе…
— Да зачем же?
— Иди…
Митька с Прохором явились уже ближе к ночи, не успели и в церковь зайти, так, наскоро помолились дома да сели вечерять — хлебать вчерашние щи. Заодно доели и кашу да выкушали изрядный кувшинец вина, не так давно приобретенный в складчину у одного из торговцев-фрязинов. За трапезой и рассказали каждый про свое, сначала Митька, а потом Прохор.
Митькин мертвяк — сын Ивана Крымчатого Тихон — появился близ своего жилища, в Белом городе, точнее, в той его части, западной, что примыкала к Чертолью… Это уже наводило на вполне определенные мысли. Как пояснили слуги, Тихон — молодой человек лет двадцати — служил с боевыми холопами по воинской части и как раз недавно вернулся из-под Путивля, где дислоцировались войска самозванца, именующего себя «царевичем Димитрием». Опять же, по словам слуг, молодой боярин вовсе не горел желанием возвращаться обратно на поле боя, а напряг все батюшкины связи, чтоб только остаться в Москве, пристроившись на какую-нибудь не особенно пыльную должность, скажем, возглавить какой-нибудь приказ.