Отряд

своего незадачливого приятеля.
— Ты это, Митяй… Вниз-то не стремись шибко. Там твердо.
— Знаю, что твердо. Тоже мне, шутник отыскался… Ну, отпускай, отпускай, хватит. Дальше как-нибудь и сам слезу.
Очутившись внизу, ребята споро побежали к реке, а уж там пошли краем берега вниз по течению. Темная торфяная вода играла на острых камнях буровато-белесой пеной, на излучине шумел на ветру камыш, а рядом, у плеса, играла, выпрыгивая из воды, рыба. На том берегу вдруг затрещали кусты, друзья вздрогнули, увидев, как, раздвигая могучей грудью заросли ивы, спустился на водопой хозяин здешних лесов, огроменный рогатый зверь — лось. Опустив в воду горбатую морду, сохатый принялся шумно пить, недобро посматривая по сторонам желтыми колючими глазами. Ветер был от ребят, и лесной великан вряд ли мог сейчас их учуять, а вот если бы высмотрел, так, может, и кинулся бы, что ему перемахнуть узкую речку! Это волк, пока сытый, мирный, а лось — другое дело, может и просто так, за здорово живешь, наподдать копытом, чтоб не шлялись тут некоторые. Известное дело — этакой-то копытиной живо черепушку срубит.
— О, смотри, смотри, ну и губищи! — не выдержав, зашептал Прошка. — Закоптить — знаешь, как вкусно.
— Смотри, как бы он сам тебя не закоптил… Ну-ко, спрячемся-ка в траве, ишь, косит глазом.
Ребята дружно опустили головы, да так и лежали, не шевелясь, дожидаясь, пока сохатый напьется да уйдет себе по своим лосиным делам — может, к лосихе, может, поглодать мягкой осиновой коры, а может, и нажраться пьянящих грибков-мухоморов. Ох, и не позавидуешь же тогда всему лесному царству! Пьяный лось — это уж такая бедища, хуже медведя-шатуна!
Однако пора было искать Василиску.
— Как же мы ее теперь сыщем? — который раз уже недоверчиво спросил Прошка.
Митрий пожал плечами — давно уже, с самой ночной встречи, прямо-таки распирало его узнать, каким же это образом объявился здесь Прохор, который вроде как в Сароже должен быть. Но молотобоец, похоже, пока не горел желанием все немедленно объяснить, старательно уводя разговор в сторону, и Митька решил не форсировать события, захочет — расскажет. Спросил только:
— Ты песни хороводные знаешь?
— Песни? Гм… — Прошка задумался, зачесал рыжеватые кудри. — Ну, так, немножко. А что, петь, что ли, сейчас будем?
— Именно! И во всю глотку! Про лен слова помнишь?
— Нет.
— Ну, тогда давай про воробушка.
У воробушка головушка болела,
Болела, болела, болела… —
затянули вразнобой оба. Любой певчий бы от этих жутких звуков скривился, хуже чем от прокисшей браги, а приятелям ничего, нравилось:
Уж как стал наш воробышек садиться,
Садиться, садиться, садиться…
— Тьфу ты, черт, прости Господи! Дальше-то позабыл… — Митрий с досадой тряхнул головой.
— И я не помню. — Пожав плечами, Прохор вдруг приложил палец к губам, прислушался, и на пухлых губах его зажглась, засияла радостная улыбка, словно бы осветившая грубое лицо молотобойца. На щеках кулачного бойца заиграли ямочки, взгляд стал такой наивный, детский, что Митрий, посмотрев на него, фыркнул и засмеялся. В общем-то было чему радоваться — из-за лесочка выплывал, приближался звонкий девичий голос:
Уж как стал наш воробышек порхати,
Порхати, порхати, порхати…
И вот наконец из-за кустов на лугу показалась Василиска. Завидев ребят, замахала руками, припустила бегом, так, что распущенные волосы ее забились по спине водопадом, падая темной болотной водицей на старое сермяжное платье.
— Милые вы мои, — подбежав, девушка обняла сразу двоих, — други! Прошенька, а ты-то как здесь?
— Да так… — отмахнулся молотобоец. — Проходил вот мимо, гляжу — Митька. Ты лучше скажи — как ты?
— А эти? — Василиска вдруг напряглась. — Обозники. Уехали?
— Уехали. Станут они по лесам за нами таскаться, чай, и другие дела имеются. Где пряталась-то, в лесу?
— В орешнике. — Девушка улыбнулась. — Поначалу у реки ждала, будто русалка. Потом шум какой-то почудился — вроде как бежал кто-то. Вот и я долго не думала, в лес подалась, затаилась. Вас как услыхала, обрадовалась.
— Да, уж мы старались, — горделиво приосанился Митрий. — Выводили громко, как певчие в Преображенской церкви.
— Да уж, — Василиска кивнула. — Ничего не скажешь, орали премерзко — далеко слыхать.
Оба «певца» переглянулись и дружно расхохотались, после чего Митрий пристально посмотрел на дружка:
— Так ты, Проша, выходит, проводить нас пришел?
— Да нет, други, не проводить, — со вздохом отозвался Прохор. — С вами теперь пойду.
— Вот славно как! — обрадованно воскликнула Василиска и от избытка чувств чмокнула